вленные на то, чтобы вырвать у трудового народа его победу, героически завоеванную на городских улицах и полях сражения. Он вышел в коридор, ощутив под ногами знакомую вибрацию пола от хлопка входной двери в парадной. Вдруг вспомнилось, что в их доме, по словам привратника, почти не осталось обитаемых квартир. Он остановился посреди помпезной прихожей, в самом ее центре. Шаги могли стихнуть на одном из нижних этажей, они могли дойти до их лестничной площадки и проследовать выше — возможно, милиционеры решили удостовериться, что выполнено предписание о закрытии выходов на террасы и крыши для воспрепятствования стрельбе диверсантов с верхних позиций. Любые вскрики, мольбы, приказы, всхлипы, удары ружейными прикладами мощным эхом отзываются в замкнутом пространстве облицованной мрамором лестницы. Однако на этот раз слышались только шаги, и он с чувством какой-то отстраненности, почти спокойствия, разложил на столике в прихожей партийный билет члена Социалистической партии и профсоюзный билет: оба хорошо заметны рядом с его фотографиями в компании с Фернандо де лос Риосом, президентом Асаньей, доном Хуаном Негрином, его свадебной карточкой в серебряной рамке с Аделой и снимками Мигеля и Литы в день первого причастия. С того места, где он стоял, в коридоре ему хорошо виден образ Иисуса Мединасели под навесом в андалусском стиле и с фонариками на кованой оградке, теперь потушенными. А в детской на стене висит картина с изображением ангела-хранителя — еще один подарок дона Франсиско де Асиса и доньи Сесилии. Он так и не позаботился вынести из дома религиозную атрибутику — не из чувства собственного достоинства, а попросту из лени. Сейчас же прятать ее уже рискованно. В прихожей послышались обычные, без надрыва, голоса. Он узнал голос привратника, позвякивавшего связкой ключей. «Вам не о чем беспокоиться, дон Игнасио. Как бы, чай, хотелось некоторым, кто раньше и поздороваться-то не трудился, иметь среди рабочего люда в нашем квартале такую популярность, как у вас! А ежели понадобится — но нужды в этом, как по мне, и не возникнет, — то я завсегда готов за вас поручиться». Но если под тем или другим предлогом его вознамерятся увезти, привратник и палец о палец не ударит, чтобы отговорить от этого намерения, и даже, что вполне возможно, окажет содействие — неизменно услужливый, фуражка набекрень в стиле нынешних милиционеров, инстинктивно кидающийся открыть перед тобой дверь в надежде на чаевые, кулак поднят к виску и в то же время — масляный полупоклон: «Отлично, товарищи, давно пора вычистить наш дом, доверху набитый всякими ретроградами и мятежниками, впрочем, как и весь квартал». Игнасио Абель стоял перед входной дверью под огромной, укутанной белой льняной простыней люстрой и со странным спокойствием ждал, слушая голоса и пoзвякивание ключей в связке привратника. Он думал, что в дверь станут колотить кулаками и прикладами, однако зазвенел звонок — нетерпеливо, но не слишком настойчиво, так позвонил бы вечно спешащий курьер. Он решил немного выждать, сразу не открывать. Так будет лучше — чтобы те, кто пришел, не подумали, что он стоит под дверью и ждет, будто у него имеется повод полагать, что пришли именно за ним, будто бы он сделал такой вывод, едва утих двигатель в этой редкостной для летнего вечера тишине, когда ниоткуда не слышно ни музыки народных гуляний, ни звуков радио из настежь распахнутых окон, ни разговоров соседей, остановившихся на тротуаре поболтать. С другой стороны, не стоит давать им повод терять терпение — не хватало еще, чтобы они подумали, будто он тянет время, торопясь что-то сжечь или припрятать, намереваясь скрыться, сбежать по черной лестнице на чердак или выбраться на крышу. Открыл он после второго звонка — более длинного и настойчивого, чем первый, и решил, что не будет просить их представиться. Пришедших было трое, не считая привратника, и все вроде как в форме, но какой-то непонятной, все — молодые, с карабинами и пистолетами. Игнасио Абель обвел посетителей быстрым настороженным взглядом, сразу же вычислив главного: вон тот, самый низкорослый, в круглых очках и выглаженной рубашке, а не в линялой майке под комбинезоном; единственный, при ком не карабин, а пистолет; единственный, кто курил, быстро затягиваясь и в перерывах между затяжками опуская и отводя от лица сигарету, чтобы дым не попадал в глаза. В одном из двоих оставшихся было что-то смутно знакомое — какое-то выражение смакования в прикрытых глазах, кисточка пилотки маятником ходит надо лбом, почти у самых глаз. Третьего же Игнасио Абель узнал сразу: широкое обрюзгшее лицо определенно знакомо ему, это лицо человека, которого он часто видел, но кто это, припомнить не удавалось; человек этот молодой, но медлительный и тучный, ходит, почти скользя, не отрывая ног от земли; внезапно он вспомнил, не зная только, к добру ли это или скорее тревожный звоночек: он курьер технического отдела, тот самый, что каждое утро разносил почту, шаркая по полу плоскими ступнями и медленно продвигаясь к его кабинету, на подносе — стопки писем, из которых сам он наметанным взглядом выхватывал голубые конверты Джудит Белый. Итак, пришли они далеко не случайно: они знают, кто я, знают, чей дом собираются обыскать. На лице курьера теперь красовались длинные бакенбарды, на подрагивающих жирных щеках темнела недельная щетина, а второй подбородок, прежде подпираемый воротником синего форменного кителя с галунами, свободно спускался на волосатую грудь, проглядывавшую в круглый вырез майки под расстегнутой — несомненно, по причине жары — гимнастеркой с шевроном пехоты на рукаве. Привратник, остановившись сзади, поприветствовал его, отводя глаза в сторону.
— Дон Игнасио, тут товарищи — с чисто формальной проверкой.
Главный недовольно покосился: не привратниково это дело — решать, формальной будет проверка или нет.
— Документы, — сказал он.
Но ведь курьер, или бывший курьер, наверняка дал исчерпывающую информацию о его личности и месте работы.
— Я уже сказал, что этот сеньор совершенно благонадежен, — снова послышался голос привратника.
— С сеньорами теперь покончено — уяснил?
Они удивленно озирались, поражаясь масштабам помещения, будто в церковь попали: оглядывали высоченные двери, бросали взгляды в перспективу уходящих вдаль комнат, переводили на высокие потолки с лепниной. Их альпаргаты и заношенные ботинки ступали по паркету, что все еще блестел, хотя с того дня, как в последний раз натерла его уехавшая прислуга, прошли недели. Бывший курьер легонько, демонстрируя узнавание, кивнул Игнасио Абелю и почти склонил голову, как и прежде, когда оставлял на столе перед ним почту и смиренно спрашивал, не будет ли у управляющего иных для него поручений. Второй, судя по всему находившийся в непосредственном подчинении начальника патруля, стащил с головы пилотку с кисточкой, отирая пот, а когда голова его повернулась, глазам Игнасио Абеля предстали буквы ФАИ, выбритые на коротко стриженном затылке. Рядом с троицей милиционеров он и сам ощутил некоторое смущение от собственной квартиры: с неудовольствием, почти со страхом взирал он на гигантские размеры этой передней приемной, в которой, в общем-то, почти никого и никогда не приходилось принимать, на пышные складки гардин, так расточительно спускавшихся до самого пола, на целую галерею комнат, соединенных друг с другом выкрашенными в белый цвет двустворчатыми дверьми с остеклением. Особого рвения в своих поисках эти люди, казалось, не проявляли, и было непохоже, что они спешат найти нечто компрометирующее.
— Ты — стой, где стоишь, — приказал старший привратнику, который и так не выражал никакого намерения пройти дальше передней и, подобно стеснительному гостю, даже не присев, остался разглядывать картины, светильники и свой пистолет, не более полезный, чем связка ключей, пока Игнасио Абель водил милиционеров из комнаты в комнату и открывал им дверцы встроенных шкафов, изумлявших своей глубиной, чьи дальние углы, за висящей на плечиках одеждой, патруль просвечивал фонариками.
— Такая большая квартира — и для тебя одного?
— Я здесь живу не один. Жена с детьми уехала в Сьерру на лето.
— И где они оказались — на нашей стороне или на ихней?
— На их, полагаю.
— Ты не беспокойся, и оглянуться не успеешь: раз — и ты уже с ними. Все пройдет как по маслу.
— Надеюсь.
— Не надейся только, что победа будет за ними.
— Вы сами видели мои членские билеты.
— Профсоюзную корочку в нынешние времена кто угодно себе устроит. А вот отгрохать такущую квартиру — дело другое.
Говорил самый низенький, в круглых очках и чистой рубашке, тот, что курил, зажимая в левой руке сигаретку, не вынимая правой из кармана; остальные только смотрели и молча кивали. Игнасио Абель пытался поймать взгляд бывшего курьера, но так и не смог, что внушало тревогу. Он силился вспомнить его имя, однако имя не вспоминалось. Самым нелепым образом он стеснялся того, что пришедшие увидят беспорядок в кухне, будут смотреть на гору немытых тарелок в раковине. Да, он здесь ел, но посуду не мыл, рассудив, что мыть тарелки нет смысла, пока на полках не кончились чистые. Пахнет в кухне неважно, и в углах, когда случалось заглянуть сюда ночью за стаканом воды и зажечь свет, от неожиданности каменели, шевеля усами, большие рыжие тараканы. Потом все прошли в комнату прислуги, только старший остался на пороге, следя за действиями подчиненных и веля им жестами то поднять матрасы, то открыть приставленный к стене сундук. Игнасио Абель вообще не мог припомнить случая, чтобы раньше хоть раз сюда заглядывал. Когда под потолком зажглась голая лампочка, его поразило, что комната прислуги похожа на пенал: две узкие койки, одна над другой, сундук, застланная газетой полка, окошко с цветастой занавеской, фотографии киноактеров, кнопками приколотые к стене, программки кинофильмов, старая прикроватная тумбочка, которую, по-видимому, много лет назад списали в утиль дон Франсиско де Асис и донья Сесилия, на ней — маленькая медная статуэтка Пресвятой Девы. Его охватило щемящее чувство: скорее стыд, чем угрызения совести; при этом он сознавал, что не почувствовал бы ничего подобного, если б только не страх. Начальник патруля, не говоря ни слова, смотрел и курил. Докурив, бросил окурок, раздавив его ногой на плиточном полу кухни. И тут же закурил следующую, когда Игнасио Абель повел их в свой кабинет; включив свет, хозяин отступил в сторону.