«Он сказал, чтобы я обратилась к вам, что вы сможете нам помочь, как всегда помогали. Только вы и помогали нам здесь, с самого первого дня. Да я, собственно, больше никого здесь и не знаю». Бесцветные глаза сеньориты Россман не отрываясь глядели на него из-за стекол очков, покраснев от бессонной ночи и рыданий, как и кончик носа, к которому она то и дело прикладывала платочек, после чего каждый раз методично и аккуратно, как автомат, прятала его в рукав. Не сказать чтобы высокая, но длинная, одетая подчеркнуто без кокетства, как монахини, что в те дни пытались не показываться в обычных своих облачениях, — в сеньорите Россман было что-то противоположное любой привлекательности, некая предрасположенность к несчастью и ошибке, всюду ее сопровождавшей, какая-то беззащитность, предназначенная пробуждать в окружающих неловкость, но не симпатию. Ему пришлось пригласить ее пройти, не стоять в дверях; приглашение прозвучало так, словно он опасался заразиться от нее бедой. Она послушалась — прошла и села на один из зачехленных на летний сезон стульев в столовой, куда Игнасио Абель не заходил, благодаря чему беспорядка там было существенно меньше, чем в других частях квартиры. Сеньорита Россман поднималась на шестой этаж пешком, поэтому тяжело дышала. Игнасио Абель принес ей стакан воды; она, очень осторожно, поставила его на край стола, но даже не взглянула, будто пребывая в каком-то полусне: вокруг себя она замечала лишь отдельные предметы. Ступни очень большого размера составлены рядышком, колени сомкнуты, все ее тело дрожит мелкой дрожью, пока она рассказывает, отводя глаза от внимательного взгляда Игнасио Абеля прочь, стоит ей встретиться с ним взглядом. Она задавлена не только страхом, но и виной: на плечи ее давит груз не только ареста отца, мучают ее и угрызения совести: это она затащила отца в Советский Союз, когда им обоим пришлось покинуть Германию; это она чуть было не навлекла на них обоих арест и, возможно, казнь; наконец, это из-за нее профессору Россману было отказано в том, чего он так добивался, — в визе Соединенных Штатов, где он смог бы продолжить свою карьеру, как и многие другие его коллеги по архитектурной школе, также лишенные родины, но нашедшие себе применение в американских университетах и архитектурных бюро. Он же перебивался с хлеба на воду в Мадриде, где его престиж был равен нулю, а дипломы и прошлые достижения не стоили ровным счетом ничего. Он бродил по кофейням, продавая взятые на комиссию авторучки, проводил часы в приемных перед кабинетами, чьи двери для него неизменно оказывались закрыты, строил новые, ни к чему не приводившие планы: поехать в Лиссабон, где, как ему кто-то сказал, намного легче получить американскую визу, или там они с дочерью смогут купить билет на пароход, который доставит их в какой-нибудь промежуточный порт Южной Америки — Рио-де-Жанейро, Санто-Доминго или Гавану, а уж там какой-нибудь чиновник окажется достаточно беспечным или корыстным, чтобы закрыть глаза на печати с серпом и молотом в его паспорте лица без граждан ства, не более полезного, чем просроченный немецкий паспорт с красными буквами поперек фотографии: «Juden — Juif»[47].
— Да мы же с ним виделись всего пару дней назад, — произнес Игнасио Абель, как будто сообщил нечто такое, что должно было ее успокоить, устроившись напротив сеньориты Россман на другой стороне солидного обеденного стола под огромной, накрытой белой тканью люстрой. — И он сказал мне, что очень-очень рад, потому что вы получили хорошее место.
— Я бы предпочла и дальше преподавать немецкий вашим детям. — Сеньорита Россман подняла глаза, словно вдруг отчасти, не полностью, очнулась ото сна и заметила наконец зачехленную мебель и оценила общий вид комнаты, разительно отличавшийся от того, что она помнила. — Ваша супруга и дети сейчас не с вами?
Он заметил профессора Россмана на улице Браво-Мурильо издалека и, как уже столько раз прежде, испытал сильнейший соблазн перейти на другую сторону улицы или просто незаметно проскочить мимо. Тот его все равно не увидит — с его-то близорукостью, да еще и в сутолоке возле входа в кинотеатр «Европа», украшенного красно-черными знаменами, с яркими афишами по всему фасаду, на которых — колоссальных размеров фигуры геройского вида, хотя теперь на них изображены не только герои фильмов, но и батальоны мускулистых милиционеров, рабочие с молотами и винтовками, а также крестьяне, потрясающие серпами на фоне красного неба, в котором летят эскадрильи самолетов. АНАРХИСТСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ РАЗДАВИТ ГИДРУ ФАШИЗМА! ПРОХЛАДНЫЙ ЗАЛ, ЛУЧШИЕ ПРЕМЬЕРЫ СЕЗОНА. ПРИГЛАШАЕМ ПОСЕТИТЬ БУФЕТ С ИЗЫСКАННЫМ МЕНЮ. (В кинотеатре «Европа» однажды июньским вечером он назначил свидание Джудит Белый; войдя туда с пекла июньской жары и ослепительного света, искал ее потом под покровом полутьмы в приятной свежести искусственного бриза.) Милиционеры с винтовками на плече, дочерна загоревшие под солнцем Сьерры, пьют пиво из кружек в тени полосатых маркиз кафе. Они собрались в кружок и громко переговариваются, обмундирование на них разношерстное: кто-то в синих комбинезонах, расстегнутых до пупа, кто-то в гимнастерках и брюках от различных видов формы, кто-то в альларгатах, кто-то в сдвинутых на затылок пилотках, почти все — очень юные, очень смуглые, с длинными бакенбардами и потными платками на шее. Когда мимо проходит девушка, парни начинают задираться, опьяненные горячечным бредом всемогущества, охватившего их от крушения старой морали, обладания оружием, сочетания карнавала и кровавой бани войны. Более четырех часов величественной манифестацией шагает по Мадриду Молодежный союз Народного фронта, огромные толпы с безумным восторгом приветствуют его. Изнутри кинотеатра слышится топорная музыка оркестра, нестройно исполняющего военные марши. На столах металлическим блеском отливают пистолеты, на солнце сверкают кружки с пивом. Этим жарким августовским утром война представляется воплощенной исключительно в этой бравурной и нервной веселости, в общей неряшливости и людском равнодушии, в эпичности гигантских и весьма схематичных фигур на огромных афишах, сплошь облепивших фасад кинотеатра, однако на них никто не обращает внимания. В горах Сьерры-Морены наши войска готовятся к наступлению на Кордову и с нетерпением ожидают приказа наступать, чтобы обрушиться на врага всей своей мощью. Война — это лживые бравурные заголовки газет, похороны с поднятыми кулаками и траурные процессии, в которых смерть оказывается всегда чем-то весьма абстрактным и овеянным неувядающей славой; это марши с огромными транспарантами и знаменами в строю, где никто толком не умеет ходить в ногу, и перед которыми, как и в религиозных, ныне упраздненных процессиях, выступает бродячий цирк мальчишек с деревянными ружьями и умственно отсталых с высоко поднятыми головами под треуголками из газет. Продолжается неудержимое продвижение наших войск в районе горного массива Сьерра-де-Гвадаррама с его обрывами и ущельями, куда день за днем с занимаемых ими позиций оттесняются силы противника.
— Друг мой, дорогой профессор Абель, как же я рад вас видеть! — Профессор Россман, крепко прижимая к груди черный портфель, промокнул потную руку о полу пиджака и протянул ее для рукопожатия; выглядел он так, будто сильно спешил, не зная при этом, куда именно. Так же он и говорил — быстро, прыгая с темы на тему, словно немедленно забывал, о чем только что вел речь, стоило ему упомянуть другой предмет. — Видели сегодняшние газеты? Противник отступает по всем фронтам, однако же линии, защищаемые победоносной милицией, с каждым днем приближаются к Мадриду. Поверьте, у меня большой опыт — четыре года изучал я по картам позиции на Западном фронте. Вы замечали, что в новостях пишут не о том, что уже произошло, а о том, что только должно произойти? Гранада вот-вот сложит оружие под натиском правительственных войск, с минуты на минуту ожидается падение Алькасара в Толедо, анонсируется неизбежное взятие Овьедо или Кордовы. А Сарагоса? На нее уже неделю подряд наступают колонны, которые обращают в бегство противника или не встречают сопротивления, однако туда все никак не дойдут… Я день-деньской смотрю то в карту, то в испанско-немецкий словарь. Мне приходится снова искать значение слов, в знании которых я был совершенно уверен. У вас все хорошо, вы продолжаете работать? Есть ли известия о супруге и детях? Вы явно не привыкли жить один, вы заметно похудели. Не желаете ли чего-нибудь прохладительного, кружечку пива? Свершилась революция, однако кафе продолжают работать — так же было в Берлине, когда кончилась война. На этот раз приглашаю я. Мы должны отпраздновать одно событие: моя дочь получила прекрасную работу…
Нашли свободный столик внутри кафе. Профессор Россман, опустившись на стул, сразу же открыл свой портфель и принялся вынимать разрозненные листы газет и вырезки со строками, подчеркнутыми красным и синим, а также карты — те, что печатались каждый день, — с изменениями контуров занимаемой мятежниками территории, которая, согласно всем сводкам, постоянно сокращалась, но фронты при этом все время приближались. Мощное наступление республиканских войск на Арагонском фронте следует расценивать как неизбежную угрозу, нависшую над мятежниками Сарагосы. Верные правительству силы находятся в шести километрах от Теруэля и продолжают свое победоносное наступление. Части под командованием нашего героя, капитана Байо{137}, выдвигаются с намерением отвоевать Майорку. Поднявшие мятеж в Уэске — в отчаянном положении.
Игнасио Абель опасливо поглядывал по сторонам, опасаясь, что кто-нибудь поймет, о чем ведет речь профессор Россман, и тот вызовет подозрение своим иностранным видом и неуемным интересом к картам военных действий.
— Поосторожнее, профессор, — шепотом посоветовал Абель. — Достаточно и тени подозрения — тут же последует донос.
— Если кому-то и следует позаботиться о себе, так это вам, мой дорогой друг. Я нахожу вас не в самом благополучном состоянии, если позволите мне такую вольность, как сообщить о своем впечатлении. Вам есть чем заняться, на что употребить время? Это правда, что строительство Университетского городка приостановлено? Кто-то говорил мне, что мятежники планируют атаковать Мадрид именно с того фланга — с военной точки зрения это совершенно оправданно. Да не смотрите вы так на меня! Ничего не бойтесь. Лично я не боюсь. Я старик, пострадавший от гитлеровского нацизма. Меня вышвырнули из родной страны те же люди, что помогают оружием и самолетами фашиствующим здесь, в вашей стране. Какой может быть у меня интерес встать на их сторону? Куда я смогу бежать, войди они в Мадрид? К тому же я вам уже говорил: у нас имеются отличные новости, прежде всего для моей дочери… Просто превосходные новости!