ми совести оттого, что он не помогал ей и профессору Россману, как было должно, с убежденностью в том, что это строго необходимо, а не с какой-то невнятной жалостью, не с чувством неловкости от совершающегося на его глазах несчастия, которое он мог бы облегчить, если бы приложил больше усилий, если бы вовремя обратился к своим влиятельным связям. Отчаянная вера, с которой к нему пришла сеньорита Россман, пробудила в нем смелость, практически ни на чем не основанную. Он принялся листать записную книжку, разыскивая там имена, адреса и номера телефонов; при ней набрал он несколько номеров, однако ни с кем не смог соединиться (телефонные линии тоже не работали как положено, а если звонок и проходил, то аппараты звонили в необитаемых теперь квартирах или пустых кабинетах). С самым решительным видом он повязал галстук, надел пиджак и рассовал по карманам бумажник и ключи, не имея при этом ни малейшего понятия ни куда идти, ни у кого спрашивать. С той жаркой июльской ночи, когда в бесплодных поисках Джудит Белый он исходил весь Мадрид, ставший вдруг в зареве пожаров почти чужим, неузнаваемым, он жил как будто в оцепенении, в подобии летаргии, походившей на медленное восстановление после тяжелой болезни, обитая один в огромной пустой квартире с мебелью, большей частью по-прежнему завешанной простынями, и почти каждый день ездил в свое бюро в Университетском городке, где уже никогда никого не бывало, за исключением милицейских патрулей, которые врывались на территорию стройки на авто и на максимальной скорости носились по прямым и абсолютно пустым дорогам, а также расхитителей стройматериалов, которых некому было уже останавливать, и испуганных людей, большей частью женщин, — они обходили пустыри на рассвете, разыскивая кого-то или что-то среди расстрелянных прошлой ночью. В недостроенные здания с середины августа начали заселяться многодетные крестьянские семьи, которых все больше стекалось в Мадрид с приближением к городу линии фронта: поднималась огромная волна беженцев, подобных кочевым племенам — в странной одежде, с почерневшими от солнца и непогоды лицами, с телегами на деревянных колесах, с ослами и мулами, выбивающимися из сил в обозах, поскольку эти люди пытались спастись от разорения, взяв с собой и матрасы, и самые разные предметы мебели, и разобранные железные кровати, и клетки с домашней птицей. Беженцы разводили костры и варили похлебку как в вестибюлях недостроенных факультетов, так и в общественных садах в центре Мадрида и на станциях метро. Их козы и овцы паслись на заросших травой спортивных площадках, где поутру теперь обнаруживались трупы казненных с руками, связанными за спиной веревкой, куском проволоки или шнурками от ботинок. Женщины развешивали белье в рационально спроектированных окнах недостроенных зданий. Маленькие оборванцы стайками гонялись друг за другом по гулким лестницам, лазали по покинутым лесам, молчаливой стражей стояли вокруг мертвых тел, а самые рисковые из них осмеливались обшарить карманы мертвеца или снять с него какой-нибудь хорошо сохранившийся предмет одежды. Как и каждое утро, когда он выходил из дома и отправлялся на работу с бессмысленным упорством, позволявшим, однако, сохранять призрачное ощущение нормальной жизни, Игнасио Абель, попросив сеньориту Россман не волноваться, спустился по лестнице решительной походкой человека, точно знающего, куда направляется, будто притворство само по себе способно придать сил. Привратник в пролетарском комбинезоне и берете поприветствовал его не менее услужливо, чем в те времена, когда щеголял еще в синей ливрее и фуражке. Та же рука, которая уже выучилась инстинктивно сжиматься в грозный кулак, когда мимо дома марширует колонна или течет похоронная процессия с красными знаменами и духовым оркестром, сейчас с обычной опасливой хитрецой протянулась за чаевыми. «Так и нет известий о супруге и детках, дон Игнасио? Я бы на вашем месте не беспокоился. По мне, так в Сьерре, хотя и по ту сторону, но им поспокойнее будет, да и детишкам для здоровья полезнее. И сеньоре, и то сказать, летний отдых за пределами Мадрида пойдет только на пользу». Он говорил это со знанием дела: как-то разузнал, по какому такому поводу Адела так неожиданно оказалась в санатории в Сьерре и провела там всю вторую половину июня, хотя на легкие никогда в жизни не жаловалась. Склонившись в полупоклоне, он улыбался, быть может просчитывая возможность донести на этого жильца, так как знал теперь, что Игнасио Абель не вполне неуязвим, хоть один раз и спасся. «У вас сегодня гости, как я погляжу, — проговорил привратник уже за его спиной, такой усердный в милицейском комбинезоне, привыкший к подобострастию. — Тут вас спрашивала одна сеньорита-иностранка, и я позволил ей подняться, потому как, помнится, это она приходила давать уроки вашим деткам. Вид у нее, правду сказать, был расстроенный — но кто же сегодня не знает печалей?» Намек он подавал с той же осторожностью, что и руку: ладонь его зажмет монетку так же ловко, как его ухо отметит оброненные слова, способные принести выгоду ему и, весьма вероятно, вред тому, кто их произнес: всегдашние повадки сплетника в новые времена сделали из него опытного доносчика.
В надежде застать Негрина Игнасио Абель пошел в кафе «Лион», но там сказали, что Негрина у них нет, что тот очень спешил и лучше бы спросить о нем в народном доме{138} на улице Пиамонте или в Военном министерстве. Негрин, и всегда чрезвычайно деятельный, а в военное время пуще прежнего, только что уехал и из тех двух мест: Абель разминулся с ним на считаные минуты. «Дон Хуан целыми днями туда-сюда ездит, — поведал ему чистильщик ботинок при кафе „Лион" пылавший к Негрину безграничной любовью. — Он может и в Сьерру на машине отправиться, загрузит ее под завязку буханками хлеба и консервами для парней из милиции и едет. И в госпитале может объявиться — примется там медсестричек учить, как делать перевязки. Вы ж сами знаете: этот человек не знает усталости! А когда выдается свободная минутка, приезжает сюда, чтобы почистить ботинки да опрокинуть кружечку пива. Как жаль, что не привозят больше его любимых норвежских омаров! Какой человек! Нам всем бы здорово подфартило, окажись он во главе правительства, когда взбунтовались фашисты. А недавно как раз поползли слухи, что его скоро повысят — до министра, самое меньшее. Какая голова! Я тут на днях ему говорю: скинуть бы мне, дескать, пару десятков лет с плеч долой, так и я бы на фронт пошел фашистов стрелять, а он мне в ответ: „Агапито, ежели вы хорошо умеете чистить ботинки, то и чистите себе спокойненько ботинки — весьма достойное занятие. Нам, испанцам, очень бы помогло, если б каждый из нас вместо того, чтоб языком без конца чесать, делал бы на своем месте свою работу, и делал бы ее хорошо…" Хотите ему что-нибудь передать?» На фасаде почтамта — огромный плакат, с одного конца его треплет ветер, на плакате — милиционеры в профиль: крепко сжимая ружья со штыками, печатают шаг на красном фоне зарева пожара. Революция — апофеоз яркого многоцветия типографского искусства; война — каталог побед, анонсируемых или заклинаемых плохо пропечатанными газетными заголовками с восклицательными знаками в конце и фотографиями в рамочках, на которых группы добровольцев — неизменно победителей — вздымают к небу винтовки на вершинах утесов или на башнях городов, только что отбитых от неприятеля. Несокрушимое кольцо вокруг Теруэля, которое замыкают наши войска, сжимается все теснее; переход города под контроль Республики означает смертельный удар для мятежников. Наступление наших войск на Гранадском фронте позволяет предвидеть весьма скорое падение города, где положение мятежников в высшей степени неустойчиво. На площади Сибелес ленивое стадо коров стало причиной транспортного коллапса: трамваи и милицейские фургоны встали. Перед стадом движется оркестрик — трубы и барабаны, — в свою очередь предваряемый транспарантом, а завершают всю процессию стайки мальчишек: они печатают шаг и делают вид, что дуют в трубы или стучат в барабаны, кое-кто — в сложенных из газет треуголках. На оглушительный гвалт автомобильных клаксонов и трамвайных колокольцев пастухи отвечают поднятым в знак приветствия кулаком, позируя перед камерами фотографов — в надежде получить неожиданный ракурс те залезли на фонтан со статуей богини Кибелы. Героические трудящиеся коллективизированных фермерских хозяйств снабжают мясом борющийся с фашизмом народ Мадрида. Игнасио Абель, прикрывая рот и нос носовым платком, перешел на другую сторону бульвара Ла-Кастельяна, над которым стоит густой запах навоза, разогретого жарким летним солнцем. На бульварах, среди деревьев, беженцы из окрестных деревень и поселков натянули куски парусины и развели костры, привязав ослов к деревьям, их козы обгладывают с кустов веточки. Куда все они денутся с наступлением холодов, если к тому времени все это не закончится? Можно ли будет дать им всем крышу над головой и пропитание, если каждый день в столицу стекаются все более многочисленные и жалкие толпы, входя в город и растекаясь по улицам, что служат продолжениями южных шоссе, спасаясь бегством от врага, остановить которого никому не под силу, если не принимать во внимание фантастический мир газетных заголовков и военных сводок по радио, сдабриваемых гимнами. Откуда возьмутся одеяла, зимнее обмундирование, сапоги для ополченцев, что сражаются сейчас с голой грудью, обутые в альпаргаты? К своему крайнему удивлению, он обнаружил, что, оставшись без человеческого общения, которое обеспечивали ему брак с Аделой и любовь Джудит Белый, он оказался практически полностью лишен контактов с людьми, что он одинок, как отшельник, что покинул свое заточение и не имеет никакого представления о внешнем мире. Тесные связи, которые были у него на работе, не выходили за ее рамки и так и не переросли в дружбу. Если не считать той же Джудит, он не может припомнить, чтобы хоть с кем-то, хоть когда-то, хотя бы раз говорил по душам. Сердечность отношений с Морено Вильей или Негрином всегда была ограничена строгими рамками сдержанности. Смесь глубоко запрятанного тщеславия и острой неуверенности из-за своего происхождения всегда мешала его легкому и непринужденному общению с большинством коллег-архитекторов. Бегая по Мадриду в поисках профессора Россмана, будучи лишен обычной жизненной определенности, которую обеспечивали ему работа, семья и потерянная возлюбленная, он воспринимал свое одиночество как своего рода бессилие, как отсутствие якоря, как нечто, что оторвало его от прежних привязок намного раньше, чем родной город и вся страна оказались в открытом море из-за военного мятежа, из-за того, что уже стало настоящей войной, вне всяких сомнений, хотя кафе и кинотеатры все еще полны народу, хотя марши милиционеров неизменно отличаются отсутствием воинственности и граничат с пародией (однако с фронтов возвращаются грузовики, груженные трупами, а люди бегут из городов и поселков, расположенных все ближе к Мадриду; и в судейский морг на улице Санта-Исабель каждое утро прибывает новый урожай мертвых тел, собираемых мусоровозами у оград кладбищ, в кюветах и на пустырях окраин Мадрида). Каким же одиноким он был, насколько отделенным от других — единственный сын, рано осиротевший, доверенный каким-то невнятным попечителям, защ