нжеты Игнасио Абеля, на колпачок его авторучки, выглядывавший из верхнего кармана пиджака рядом с кончиком белого платка с вышитыми инициалами. Его гость выгодно женился — Морено Вилья слышал об этом от кого-то в Мадриде, где все про всех известно, — на женщине немного старше себя, дочери какого-то влиятельного человека. В комнате Морено Вильи посетитель занимал гораздо больше места, чем ему физически причиталось: портфель из хорошей мягкой кожи, полный бумаг, требующих срочных решений, листы с планами зданий, которые, наверное, строят прямо сейчас, золотые запонки на широких манжетах рубашки — нетронутая энергия после стольких часов работы, звонков телефонов, быстрых разговоров, резких действий, распоряжений, ощутимо влияющих на усилия других людей и форму, которую постепенно приобретал этот новый, такой современный город, возникший на другом конце Мадрида из ничего.
Мне легко представить, как эти двое мужчин разговаривают, услышать их спокойные голоса в комнате, из которой постепенно уходит вечернее солнце, исчезая за крышами города: они не то чтобы друзья, ведь ни один из них не склонен к общению дальше определенного предела, но объединены каким-то смутным внешним сходством, общим ощущением формальности и приличий, хотя Игнасио Абель и кажется моложе. Они обращаются друг к друг на «вы», к облегчению Морено Вильи, которого нынче едва не каждый зовет Пепе или даже Пепито, усиливая в нем подозрение, что молодость он утратил, так и не приобретя уважения. В душе он все время сравнивает и ничего не может с этим поделать: не только свою мятую и запятнанную красками одежду с костюмом Абеля и то, как гость упруго, с прямой спиной сидит на стуле, раскладывая рисунки и фотографии на столе, — с собственной неряшливой позой старика в кресле, которое когда-то принадлежало отцу; а еще он думает о том, что живет в двух комнатах, в некотором смысле одолженных ему, в то время как у Игнасио Абеля имеется собственная квартира в новом здании в районе Саламанка, что тот — отец двоих детей, а у него самого, весьма вероятно, никогда не будет ни одного, что результаты работы гостя занимают прочное, неоспоримое место в мире.
— И чем вы займетесь, когда Университетский городок будет закончен?
Игнасио Абель, озадаченный вопросом, ответил не сразу.
— На самом деле я об этом пока серьезно не думаю. Знаю, что есть определенный срок, и хочу, чтобы этот день настал, но в то же время до конца в это не верю.
— Политическая ситуация сейчас как будто не самая утешительная.
— Об этом я тоже предпочитаю не думать. Конечно, будут задержки, тут я не питаю иллюзий, хоть доктор Негрин и требует от меня каких-то гарантий. Все идет не по графику. Все получается не так, как планировалось. Вот вы знаете, что нарисуете на этом холсте, а в моей работе доля неопределенности гораздо выше. Каждый раз, когда сменяется министр или происходит забастовка на стройке, все останавливается, а потом, чтобы возобновить работу, нужно столько дополнительных усилий!
— У вас есть планы и макеты зданий. А я не знаю, какой будет эта картина и напишу ли я ее вообще.
— Разве модель не служит вам проводником? Вид этих фруктов, этой стеклянной вазы перед вами так успокаивает.
— Но если внимательно смотреть, они постоянно меняются. Сейчас образ уже не тот, который был совсем недавно, когда вы зашли. Прежним мастерам натюрморта нравилось, чтобы на фрукте было какое-нибудь пятно или, еще лучше, чтобы из дырки выглядывал червячок. Они хотели показать, что свежесть и лоск фальшивы и преходящи, что гниение происходит прямо сейчас, в этот самый миг.
— Не говорите так, Морено. — Игнасио Абель улыбнулся, как ему было свойственно, быстро и формально. — Не хочу прийти завтра на стройку и думать, что я уже шесть лет работаю над будущими руинами.
— Вам повезло, друг мой Абель. Мне очень нравятся ваши работы — и те, что я видел на фотографиях в архитектурных журналах, и этот новый рынок, который вы построили на улице Толедо. Я проходил как-то мимо и зашел, только чтобы посмотреть, каков он изнутри. Такой новый, а в нем уже столько народу и столько сильных запахов: фрукты, овощи, мясо, рыба, специи. Вы делаете вещи, форма которых столь же прекрасна, каку статуи, но при этом они имеют практическое применение и служат людям в жизни. Продавцы, выкрикивавшие свой товар, и женщины, которые у них покупали, наслаждались вашим творением, даже не думая о нем. Я в тот день хотел написать вам письмо. Но вы же знаете, что часто намереваешься что-то сделать, а потом не делаешь. И, как вы можете догадаться, в моем случае это вовсе не из-за нехватки времени.
— Морено, вы, по-моему, судите себя слишком сурово.
— Я вижу вещи такими, какие они есть. Глаз у меня хорошо натренирован.
— Физики уверяют, что вещи, которые, как мы думаем, мы различаем глазом, совершенно не похожи на структуру материи. Доктор Негрин говорит, что выводы Макса Планка не так уж далеки от воззрений Платона или мистиков нашего золотого века. Реальность — такая, какой она является нам с вами, — всего лишь обман чувств…
— Вы часто видите Негрина? Теперь он уже совсем не появляется в своей лаборатории.
— Вижу ли я его? Даже во сне. Это мой кошмар. Он единственный испанец, который буквально воспринимает и исполняет свои обязанности. Он в курсе всего, до последнего положенного кирпича, до последнего посаженного дерева. Звонит мне по телефону в любое время дня и ночи, в бюро или домой. Дети уже смеются надо мной. Придумали про него песенку: «Дзин-дзин-дзин! Кто говорит? Доктор Негрин». Если он в поездке и поблизости нет телефона, то шлет мне телеграммы. Недавно он обнаружил, что для аэропланов нет границ. И теперь в восемь утра связывается со мной с Канарских островов по подводному кабелю, а в пять вечера уже лично является в кабинет, прямо с аэродрома. Он постоянно в движении. Как одна из тех частиц, о которых он столько говорит, потому что, помимо всего прочего, он без конца читает немецкие научные журналы, как и в те времена, когда занимался только лабораторией. Можно знать, где находится доктор Негрин в данный момент или какова траектория его перемещений, но не то и другое одновременно…
Но становилось поздно: в растущих сумерках два голоса делались все менее слышными и в то же время все более близкими один к другому, как и две фигуры, теперь два силуэта, более схожие в полутьме, сглаживающей детали, склоненные друг к другу, разделенные столом, на котором стоит ваза с фруктами и куда уже не попадает остаточный свет, еще идущий из окна и отражающийся от стоящего на мольберте небольшого белого холста с парой линий, сделанных углем. Морено Вилья зажигает лампу рядом со своим креслом — лампа и столик — из тех немногих вещей, что он привез из Малаги, реликвии старого отеческого дома, — и когда электрический свет освещает лица, доверительный и слегка ироничный тон, в который соскользнули голоса, исчезает. Игнасио Абель теперь открыто смотрит на наручные часы, на которые раньше раз или два бросал взгляд украдкой: ему нужно идти, минуту назад он снова вспомнил, что сегодня день святого Михаила и что, если он поторопится, то еще успеет купить что-нибудь сыну, какой-нибудь самолет или пароход из раскрашенной латуни, они ему все еще очень нравятся, хотя он уже не маленький мальчик, или, может быть, новый электрический поезд, не из тех, что изображают старые поезда, работающие на угле, а какой-нибудь экспресс с локомотивом, стилизованным под нос корабля или самолета, или ковбойский набор, что, конечно, потребует покупки костюма индианки для его сестры, просто чтобы ублажить мальчика, потому что она, в отличие от брата, торопится перестать походить на девочку, хоть Мигель изо всех сил и хочет замедлить ее, удержать в пространстве общего детства на столько, на сколько возможно. Игнасио Абель убирает свои бумаги и фотографии испанской народной архитектуры в портфель и пожимает руку Морено Вилье, слегка отклоняя голову, словно, еще не выйдя из комнаты, он уже перестал здесь находиться. Морено Вилье лень встать и проводить его до двери, он слишком глубоко погрузился в кресло, а может, не хочет показывать свои небрежные брюки в пятнах краски и парусиновые туфли.
— А вы так и не сказали, чем займетесь, когда Университетский городок будет закончен, — говорит он.
— Я отвечу вам, когда у меня будет время подумать об этом, — отвечает Игнасио Абель, быстрой улыбкой компенсируя вновь обретенную суровость занятого человека.
Дверь закрывается, энергичные шаги удаляются по коридору, и в тишину комнаты снова просачиваются далекие звуки города и очень близкие — из резиденции и со спортивных площадок, откуда все еще доносятся отдельные возгласы спортсменов, оставшихся, хоть уже и стемнело, поиграть или потренироваться еще немного, и свистки судей. И еще ближе, хоть и нельзя разобрать откуда, Морено Вилья слышит отрывки фортепианной музыки, которая теряется среди остальных звуков, а потом появляется снова: мелодия, что возвращает ему забытое воспоминание, уже свободное от боли, но не от меланхолии, о той светловолосой девушке, с которой он простился навсегда в Нью-Йорке больше шести лет назад.
4
Стоило откинуться на спинку сиденья, как его охватили судороги неуверенности. А если он все же ошибся поездом? Едва состав начал движение, краткий миг спокойствия превратился у Игнасио Абеля в тревогу. Я замечаю автоматическое движение его правой руки: открытая ладонь, спокойно лежавшая на ляжке, вдруг сжалась и дернулась в поисках билета — рука, которая так часто роется, обследует, узнает, подстегиваемая страхом потерять что-то, которая ощупывает шершавые щеки, где неумолимо начинает пробиваться борода, потом проводит пальцем по вытертому вороту рубашки и наконец с легким дрожанием сжимается, обхватив найденный документ; та самая рука, которая уже давно ни к кому не прикасалась, которая отвыкла от нежной кожи Джудит Белый. По ту сторону окна стоит точно такой же поезд, который еще не тронулся и на который, быть может, он и должен был сесть. За секунду тревога успевает вырасти и превратиться в гнетущую тоску. От малейшего подозрения на угрозу его истощенные, как перетянутые струны, нервы напрягаются до предела. Теперь ему не найти билет. Он ощупывает карманы и не может вспомнить, что незадолго до того положил его в бумажник, чтобы быть уверенным, что билет не выскользнет из пальцев, не выпадет незаметно, когда он будет искать что-нибудь другое; в карманах брюк, пиджака, плаща — скопище ненужной мелочовки, крошек и засохших хлебных корок, мелких монет нескольких стран. Он прикасается к открытке, которую так и не отправил. Где-то, на дне какого-то кармана, позвякивают бесполезные ключи от дома в Мадриде. Он прикасается к листку телеграммы, к уголку конверта с письмом жены: