, а не произнести воззвание или продекламировать стихи на военную тему. В данный момент Бергамин слышал, как она отдает распоряжения: громкий голос запросто перекрывал нестройные звуки репетиции джаз-банда. Сам же он, говоря на публику, едва шевелил губами, поднесенными к микрофону вплотную, и инстинктивно опускал плечи, а вовсе не выпячивал грудь колесом и не задирал подбородок, как это делал Альберти, даже когда при пении гимнов он поднимал кулак, пальцы его судорожно скрючивались, а не сжимались. И он прекрасно осознавал и эти особенности собственного поведения, и недостатки маломощного голоса, который никак не мог попасть в ноты и терялся среди других, если ему случалось подпевать «Интернационалу». Не показался ли он смешным, когда вышел на лестницу и в лицо ему ударило солнце, в глазах тех милиционеров и шоферов, которые сновали по двору между въезжающими и выезжающими грузовиками, тех рабочих, которые осторожно переносили картины, скульптуры, ящики с книгами, множество ценных предметов, спасенных из церквей, что вот-вот сгорят, или из дворцов, покинутых владельцами, зачастую просто сбежавшими, или же под угрозой разграбления вследствие того, что их хозяева задержаны или расстреляны? «Безжалостная хирургия народного суда». Эта фраза принадлежит ему, он ее сам записал — красивым мелким почерком, немало поспособствовавшим дальнейшей порче его зрения. Фраза всплыла в его памяти, когда, к немалой своей досаде, он увидел, как через калитку входит во двор Игнасио Абель — крайне взволнованный, в кои-то веки без галстука, страшась, что он опоздал, потому что Бергамин уехал. Встречи с архитектором он предпочел бы избежать. Еще минута — и он бы спокойно смотрел, как Абель совершенно напрасно спешит, наблюдал бы за сценой из окна автомобиля, который ждет его у нижней ступени лестницы — сверкающий «испано-суиса», тоже, по-видимому, принадлежавший бывшим владельцам дворца, автомобиль безо всяких там кистью намалеванных аббревиатур, зато с весьма современной и скромной надписью полукругом на черных боках: «Альянс интеллектуалов-антифашистов по защите культуры». Но поздно — Игнасио Абель уже его заметил. Бергамин махнул рукой, жестом приглашая его пройти в вестибюль, где сквозь витражи струился опаловый свет, ложась красными, желтыми, синими пятнами на пол.
— Вы выяснили, где держат профессора Россмана?
— Не так громко, Абель, потише. Тихонечко и разборчиво, как учит нас испанская поговорка. Так вы и сами подставляетесь, и меня компрометируете. Это слишком опрометчиво — бегать с вопросами о ком-то, кто отнюдь не выглядит невинной овечкой. Кое-что что я выяснил, но далеко не все. Ни вашему другу, ни вам лично не пойдет на пользу, если вы будете поднимать по этому поводу шумиху.
— Его задержали по ошибке, я в этом уверен.
— В наше время ни в чем нельзя быть уверенным. К примеру, наши советские друзья были уверены в Бухарине, Каменеве и Зиновьеве, а поглядите, что оказалось: какие жуткие заговоры плели эти люди, в чем сами под конец и признались. Мы боремся с безжалостным врагом, который, к сожалению, находится не только по ту сторону фронта. Здесь, в Мадриде, враг тоже не дремлет. Вы же слышали, что говорит генерал Варела, напыщенный индюк, по фашистскому радио: в его распоряжении четыре колонны, которые движутся на Мадрид, но есть и пятая, которая поможет ему взять город изнутри. Они здесь, среди нас, и действуют безнаказанно, пользуясь неразберихой, которую сами же и создали, устроив мятеж, а еще пользуясь этическим чистоплюйством и разными формальностями, что вяжут нас по рукам…
— О каких формальностях вы толкуете, Бергамин? Я только что, по дороге сюда, видел несколько трупов у ограды Ретиро. Их, как тюки, грузят в мусорные машины, а люди вокруг лишь смеются.
— А вы не задавались вопросом, что они совершили, чем заслужили такое отношение? Вы что, газет не читаете и радио не слушаете? Они ж только и ждут, когда заявятся их единомышленники, и всячески облегчают им задачу. Разве вы не знаете, что это они стреляют сверху, с крыш, стреляют с церковных колоколен? На всей скорости несутся на машинах вдоль казарм и косят из пулеметов дежурных милиционеров, да и вообще всех, кто под руку попадется. Они бомбят с самолетов рабочие кварталы, и их не останавливает гибель женщин и детей. Давеча я вам уже говорил и повторю еще раз: не народ начал эту войну. Мы не можем позволить себе ни одной слабости, ни малейшей небрежности. Мы и собственной тени не можем полностью доверять. Сделайте мне одолжение, да и себе самому, впрочем. У меня нет времени на долгие объяснения, через полчаса я должен быть на аэродроме. С немалым риском, в силу уважения к вам, я провел кое-какое расследование и могу вас заверить, что вашему другу ничто не угрожает…
— Скажите, где он. В чем его обвиняют?
— Вы слишком многого от меня хотите. Мне это неизвестно.
— Скажите, по крайней мере, кто его задержал. Он у коммунистов, в Чека?
— Не распускайте язык, Абель. Меня заверили, что его задержали по доносу, выглядевшему весьма убедительно, однако оказалось, что дело не слишком серьезное. Скорее всего, его выпустят — завтра или послезавтра. Или даже сегодня, кто ж знает? Наши действуют не настолько топорно, как вы это себе представляете, Фома вы неверующий.
— Скажите мне, куда обратиться, и я буду свидетельствовать в его пользу. Негрин тоже готов за него поручиться.
— Негрина только что назначили министром в новом правительстве… Вы радио утром не слушали?
— Пойду позвоню дочери профессора Россмана. Она уже две ночи не спит.
— Никуда вы не пойдете, Абель. Никуда, за исключением того адреса, куда пошлю вас я. Сегодня утром мне звонили из Совета по возвращению художественного наследия, просили помочь, и я тут же подумал о вас. Они перегружены работой, что неудивительно.
— Не были бы так перегружены, если б столько церквей не спалили.
— А вам никогда не приходило в голову, Абель, что вы всегда и во всем вините только нас? Что видите только наши ошибки?
— Их весь мир видит.
— Весь мир видит только то, что он хочет видеть! — Слабый голос Бергамина дал петуха. — Имеют глаза и не видят, имеют уши и не слышат, как сказано в Евангелии. Весь мир не видит, что именно самолеты мятежников разбомбили дворец этого предателя герцога Альбы и что работники народной милиции, рискуя жизнями, спасали из пламени и из-под обломков художественные ценности, которые эта семья паразитов-землевладельцев узурпировала и копила в течение нескольких веков.
Бергамин взглянул на часы. Он чувствовал себя не в своей тарелке, к тому же торопился. Стоя вместе с Абелем в разноцветных лучах витражей в углу вестибюля, он исподтишка следил за перемещением людей между большой лестницей и двором, стараясь не пропустить Андре Мальро, который должен был ехать вместе с ним.
— Кстати, о художественных ценностях. Вы, верно, кое-что знаете об иконостасе главного алтаря в часовне Богоматери Милосердия в Ильескасе{146}. Там четыре работы самого Эль Греко. Коллеги из совета обратились к нам за помощью, с просьбой его вывезти…
— Противник уже подступает к Ильескасу?
— Не пугайтесь так, Абель. Не ровен час, услышит кто и подумает, что вы пораженец.
— Повод найдется — не за одно, так за другое. Очевидно, что мы с вами, Бергамин, в оценках не совпадаем.
— Не сердитесь. Меня тревожит ваша политическая наивность, и хотелось вас как-то просветить или по меньшей мере оградить. Как вам прекрасно известно, милиция наступает на всех фронтах, включая и тот, что под Талаверой{147}. Если фашисты не смогли взять Талаверу силами, превосходящими нас по численности и вооружению, то как они могут подойти к Ильескасу, который еще ближе к Мадриду? Проблема в другом. Нас известили, что власть в Ильескасе взяли слегка безумные ребята из ФАИ, провозгласив там анархо-коммунизм. На данный момент они упразднили частную собственность и деньги, а часовню Богоматери Милосердия превратили в склад коллективизированных продуктов. Одному из членов городского совета, социалисту, с единственного в городе телефона удалось вчера вечером дозвониться в Совет наследия. Так вот, в коммуне сейчас дебатируется вопрос, что сделать с иконостасом: продать, чтобы пополнить казну и купить оружие — это позиция наиболее умеренных товарищей, — или просто спалить его на костре посреди площади. Не смотрите на меня так, Абель. Нельзя осуждать народ, что он не ценит того, чем его никто не учил восхищаться. С помощью наших друзей из Пятого полка мы организовали небольшую экспедицию по спасению. Скромную, но энергичную. Отправим несколько хорошо вооруженных милиционеров с постановлением Главного управления изящных искусств об изъятии работ Эль Греко из иконостаса и размещении их на временное хранение в подвалы Банка Испании, как мы поступаем и с другими особо ценными произведениями искусства, подвергающимися опасности. Вы назначены руководителем операции. Отказа не принимаю. Я уже несколько раз вам сказал: покажите себя, станьте полезным. Докажите свою верность Республике делами, а не только словами. Хотя и словами тоже не возбраняется. Как так случилось, что вы не подписали Манифест интеллектуалов в поддержку режима?
— Мне никто не предлагал.
— Это поправимо. Напишите мне что-нибудь в следующий номер «Моно асуль». Несколько страничек, на любую тему — архитектура в новом обществе, например, или что-то вроде того, что вы мне дали тогда для «Крус и райя» — ваш материал имел немалый успех. Гении народной архитектуры, столь же безымянные, как и авторы народных песен. И будьте добры выехать в Ильескас как можно скорее. Фургон альянса ожидает вас на углу Реколетос. Время не ждет, Абель.
— Дайте мне слово, что с профессором Россманом ничего не случится.
— Обещать я вам ничего не могу. У меня нет полномочий. Действуйте сообразно моим советам, и никакие обещания вам не потребуются. Если поторопитесь, сможете вернуться с картинами сегодня же вечером. Подробности у Марианы. Эти дела я оставил на ее попечении. У нее есть для вас важная информация.