Мысль пронеслась в голове, как будто кто-то шепнул ему на ухо: «Они здесь, они еще не ушли». Он инстинктивно прижался к стене, возле ног повешенного. Нащупал за спиной шершавые доски: дверь. Скользнул внутрь, оказался в каком-то тамбуре. Конюшня. Нога погрузилась в навоз. Крупная курица высокомерно взирает с покрытого сеном мешка с зерном. «Мы заблудились, мы за линией фронта». Не было ни явных признаков, ни границы. Мадрид внезапно сделался так же далек, как Америка. Они идут вперед, убивая: методично уничтожая все живое, с эффективностью, не знающей ни сострадания, ни усталости, остановить которую никому не подвластно. Они наткнутся на их грузовичок и за пару секунд скосят пулеметной очередью тех трех мальчишек, что играют в войнушку, да и беднягу Мигеля Гомеса в придачу: этот и пистолета из кобуры вынуть не успеет. Косой луч солнца пролег на полу конюшни: его пересекает чья-то тень, потом еще одна. Игнасио Абель хорошо слышит легкое побрякивание металла, характерное для вскинутого на плечо ружья. Затем — звук заводящегося двигателя, ржание лошади, стук копыт: вначале по брусчатке, потом дробью по земле. В тишине минуты растекаются вширь, уподобляясь времен и сновидений. Его охватывает страх, что услышанный им звук работающего двигателя — это звук их машины. «Но Мигель без меня ни за что не уедет». Он выходит на улицу, прижимаясь к шершавой известковой стене — кровь на ней уже потемнела. Дойдя до угла, из-за которого торчали ноги убитого, он слышит за спиной звук передернутого ружейного затвора и хриплый голос: «Стоять!» Страх больным уколом пронзает позвоночник. Он медленно поворачивает голову назад и видит, что целится в него не кто иной, как один из троих милиционеров, тот самый, на котором синий комбинезон и двуцветные городские ботинки, и тот так же бледен в режущем глаза полуденном свете, как и мертвец на земле, и так же напуган, как и он сам, и так же неузнаваем.
— Дон Итнасио, — раздается голос Мигеля Гомеса, — куда ж это вы подевались?
Они ехали по каким-то богом забытым дорогам, понятия не имея, приближаются к врагу или удаляются, находятся ли они по ту сторону подвижной линии фронта или по эту, не попадут ли с минуты на минуту в какую-нибудь засаду. Пустые поля пугали сами по себе. На перекрестках нет указателей. Они пробовали ориентироваться по солнцу и двигаться на север, однако все дороги вели к западу и к югу, но как раз в той стороне — Талавера-де-ла-Рейна, откуда наступает враг. Где же в таком случае они оказались, заехав в тот безымянный поселок? То, с чем они едва там не столкнулись, это, по-видимому, не регулярная воинская часть, а то ли передовой отряд, то ли, как и они, какое-то заплутавшее подразделение. «Той женщине нос и уши отрезали», — произнес Мигель Гомес. До или после того, как изнасиловали. Машину вел теперь Игнасио Абель. Мигель особо не спорил: чуть пристыженный, но с облегчением в сердце, он откинулся на спинку сиденья, держась за ручку дверцы, чтобы хоть как-то смягчить толчки и подскоки на твердокаменных грунтовых дорогах, покрытых толстым слоем пыли, которые все никак не выводили их на шоссе в Мадрид, и снова и снова, в приступах накатывающей тошноты вспоминал плоское, без носа, лицо женщины и огромные посинелые ступни мужчины, вздернутого на лебедке сенного сарая. Двигатель дрожью и хриплым рыком отвечает на движение ноги, которая жмет на педаль газа. Скоро мотор перегреется, снова станет парить. Прибавить скорости, выжать максимум из простенького механизма машины: еще быстрее, но вот куда? в каком направлении? По высохшей равнине, где нет никого, совсем никого, словно в стране, обезлюдевшей после повальной эпидемии или покинутой всеми перед грядущей катастрофой, где остались только бесплодные поля, одинокие домики с прохудившейся крышей и виноградники, уходящие вдаль, сливаясь на горизонте с красноватого цвета землей.
— Да они чудом нас не заметили. А этим идиотам хоть бы хны — гогочут над своими шутками.
— Может, они подумали, что нас намного больше, и просто сбежали. Их было, судя по всему, совсем мало.
— Ну и страху же я натерпелся, когда вы пропали, дон Игнасио. Как бы я потом отцу в глаза смотрел, если б с вами что-нибудь да приключилось?
Наконец надпись, выбитая на каменном столбе, указала дорогу: «На Мадрид, 10 верст». Хотят анархо-коммунизм в стране вводить, а мы еще даже не успели перейти на десятеричную метрическую систему. И вот они — на шоссе национального значения, и сразу вливаются в медленно текущую в направлении Мадрида реку, неизбежно сильно снизив скорость. Беженцы без всякого интереса смотрели на их маленький флажок с эмблемой Пятого полка и не подавались в сторону при звуках клаксона. Брели в усталой и торжественной нищете библейского исхода, всеобщего переселения народа, оставившего за спиной пустыню. Мулы, ослы, телеги на грубо сработанных деревянных колесах, старики с видом оскорбленных патриархов, мужчины с детьми на закорках, женщины в длинных юбках и черных шалях, похожих на североафриканские головные уборы, стада коз, мешки на спинах, корзины на головах, тоненький плач новорожденного, отнятого от тощей груди матери, ржание мула, топот шагов, стук копыт, скрип колес, и надо всем этим — пыль и тишина, обволакивающие единодушие бегства, спешку, впавшую в летаргический сон от безмерной усталости тех, кто вышел в путь еще до рассвета, бросив все или почти все, оставляя по дороге то, что по мере продвижения вперед становится слишком тяжелым или начинает казаться ненужным, да мусор по обочинам — зловещий пунктир обломков кораблекрушения в клочьях грязной пены отступившего при отливе моря. Люди бегут от наступающей армии легионеров, марокканцев и фалангистов, которая движется на Мадрид с конца июля, не встречая сопротивления, бегут от армии, уставшей не от сражений, в которых неизменно одерживает победу, а от рутины убийств; но то, что заставляет людей внезапно, с ночи на утро, пуститься в путь, покинув свои нищенские жилища и засушливые земли, представляется им ужасом намного более древним, ужасом библейских проклятий или средневековой чумы, что пришла к ним вместе с войной и распространяется скелетами с косами, вроде тех, которые можно разглядеть под сводами церкви. И вот теперь они поднимают глаза, и их взгляд впервые различает на горизонте Мадрид — зрелище для них не менее фантастическое, чем затейливые формы гряды облаков; они увидят не великолепные здания, от созерцания которых вблизи у них закружилась бы голова, там их ждут улицы пугающей ширины, которые они побоятся пересекать, страшась автомобилей, они уже различают высоченную песочного цвета башню «Телефоники», которую с таким облегчением узнали на горизонте Игнасио Абель и Мигель Гомес, заметив ее очертания в солнечном свете.
В город они въехали под вечер, когда под кронами деревьев ка бульварах Прадо и Реколетос столики кафе, все до единого, оказались заняты. Недавно прошла гроза, воздух был чист, листва блестела, в мокрых камнях брусчатки сверкали трамвайные рельсы. Клонящееся к закату солнце заливало широкую улицу Алькала мерцающим золотисто-лиловым светом, пронзая косыми лучами стекла верхних этажей. Игнасио Абель распрощался с Мигелем Гомесом во дворе альянса, разочаровав своего крестника краткостью процедуры. Он умирал от голода, усталости и жажды, однако резво, через ступеньку, взбежал по дворцовой лестнице, намереваясь отыскать секретаршу Бергамина, но то и дело встречал по дороге парней и девушек в хорошо отглаженной форме милиционеров или в костюмах прошлых времен. Из большого зала, заходить куда на этот раз он не стал, доносился праздничный гвалт и энергичные звуки пасодобля, сопровождаемые звоном тарелок и визгом саксофона и трубы. Он уже подошел к псевдоренессансной двери кабинета Бергамина, когда оттуда вышел поэт Альберти, облаченный в костюм объездчика лошадей: красный камзол с золотыми галунами, белые лосины, высокие сапоги, в руках — пухлая папка с типографскими гранками. Взглянув на Игнасио Абеля светлыми глазами, он небрежно кивнул, то ли здороваясь, то ли давая понять, что его узнал. В маленькой приемной перед кабинетом секретарша Бергамина что-то печатала на машинке под диктовку высокого мужчины, стоявшего у нее за спиной. Краем глаза Игнасио Абель заметил, что тот, увидев посетителя, убрал руку, только что лежавшую на плече секретарши или совсем рядом, на спинке стула. По взгляду Марианы Риос Игнасио Абель тотчас же догадался: она скажет, что профессор Россман погиб. Прекратив печатать, она открыла ящик стола, пошарила там и протянула ему запечатанный конверт. Сказала, что профессора Россмана он найдет в морге Главного управления безопасности на улице Виктора Гюго. Он вышел из дворца Эредия-Спинола, оставив позади освещенные, распахнутые настежь балконы и танцевальную музыку, и разодрал конверт, надеясь прочесть его содержимое в свете уличного фонаря. Внутри — официальный юридический акт, исполненный изящным каллиграфическим почерком с разными завитушками, который удостоверял обнаружение тела мужчины, умершего от огнестрельных ран, нанесенных неизвестным злоумышленником или злоумышленниками, и имеющего при себе документ, удостоверяющий личность: читательский билет Национальной библиотеки на имя дона Карлоса Луиса Россмана. На столе морга профессор Россман лежал без очков, но с войлочной тапкой на одной ноге: от падения ее удержала резинка на подъеме правой ступни. Один глаз открыт, второй почти полностью закрыт, лицо повернуто в сторону, верхняя губа поднялась, обнажив десну с неровными редкими зубами, что придавало лицу мертвеца жуткое выражение то ли застывшей улыбки, то ли внезапного удивления. Голод и крайняя усталость в сочетании с нарастающим безумием происходящего избавили Игнасио Абеля от мыслей и чувств. По лабиринту узких улочек, окружавших Главное управление безопасности, он направился к Гран-Виа, в пансион, где сеньорита Россман провела еще один день в ожидании его звонка. Стеклянные плафоны фонарей, выкрашенные синим на случай ночных бомбежек, подсвечивали углы странным болезненным светом театральных декораций. Милицейский патруль на площади Васкеса де Мелья потребовал от него предъявить документы, к тому моменту он уже мог различать только блестящие стволы их ружей и огоньки сигарет. Из полуоткрытой двери лился тускло-красный свет, доносились чьи-то голоса, звуки шарманки, запахи дезинфицирующих и дезодорирующих средств публичного дома. Что он скажет сеньорите Россман, что сможет сделать, кроме как просто молча встать на пороге комнаты, такой тесной, что отец ее отправлялся гулять или часами сидел в кафе, давая дочери возможность хоть немного побыть одной, чтобы она смогла спокойно поплакать о своем возлюбленном, бесследно исчезнувшем в Москве, или предаться угрызениям совести из-за утраты веры в коммунизм. Однако сеньориты Россман в пансионе не оказалось, хозяйка же на его вопрос сообщила, что та уже несколько дней не появлялась и что о ней приходили спрашивать из той конторы, в которой та работает, в «Телефонике», и что она, хозяйка, сказала им, что ничего не знает и что у нее и так забот полон рот, чтобы еще беспокоиться о том, что там делают или чего не делают ее постояльцы: может, немка эта вообще сбежала, чтобы не заплатить за месяц проживания, и если та через пару дней не объявится, то она лично, разумеется с глубоким сожалением, будет вынуждена изъять у жилички какую-нибудь ценную вещь, чтобы возместить потери, хотя, впрочем, у той в комнате всего-то и есть что чемодан на шкафу. Игнасио Абель уже вышел из пансиона, но вслед ему продолжали нестись жалобные и наглые прич