итания хозяйки. Время от времени о сеньорите Россман он вспоминал; звонит телефон — он думает, что это она, однако еще раньше, чем умолкнет телефон, он понимает, что это лишь сон. До своего отъезда из Мадрида он еще несколько раз звонил в отдел цензурирования прессы в «Телефонике», и если сначала ему говорили, что сеньорита Россман заболела или не явилась на работу без уважительной причины, то потом кто-то сухо ответил, что в отделе нет сотрудника с такой фамилией. Больше он туда не звонил.
32
Стоя посреди комнаты лицом к окну, Игнасио Абель смотрит, как промеж двух рядов деревьев удаляются задние огни автомобиля, доставившего его в гостевой дом. Звук двигателя замирает в тиши леса, откуда теперь доносится только сухой стук дятла. Под густыми кронами деревьев стемнело. Однако над их верхушками небо по-прежнему прозрачное и голубое, и на нем мерцает первая вечерняя звезда. Приземистый дом стоит в окружении вечнозеленых деревьев — сосен и елей, их остроконечные вершины высятся над ним. Из окна не видно другого жилья. Никогда в жизни, сколько он помнит себя, не доводилось ему оказаться в такой бездонной тиши. В состоянии какого-то ступора — облегчения, утомления, завороженности — он застыл у окна: плащ на плечах, в руке шляпа, чемодан на полу — он как-то незаметно выскользнул из руки, левая ладонь ноет от бесконечного охватывания его ручки — движение, которое за время пути стало привычным, не менее инстинктивным, чем порыв ощупать карманы в поисках паспорта или обернуться, когда вдруг покажется, что кто-то окликнул тебя по имени или идет следом.
В голове никак не укладывается, что конечная точка его путешествия все же достигнута. Трудно подсчитать, сколько в точности прошло дней с той ночи, когда он покинул Мадрид. И уж конечно, он не сможет ответить, какой день недели и какое число на календаре в этот октябрьский день, один из последних дней месяца. Поезда, отели, каюты, пропускные пункты на границе, названия станций — в измученной памяти все сбилось в бесконечную череду мест, ощущений, лиц, дней и ночей, никак между собой в общем не связанных. Да и сам он уже не тот, кто отправлялся в путь. То, что так долго было лишь названием и маленькой черной точкой на карте, стало тем, что увидели его глаза в ту секунду, когда поезд подошел к станции, тем, на чем остановились они в эту минуту, когда он стоит перед большим окном в гостевом доме: луга с пасущимися лошадьми и коровами, деревянные дома и заборы, выкрашенные в белый цвет, амбары, узкие дороги, осенние леса, где все еще трепещет свет, хоть уже и смеркается. По этим дорогам не бредут оборванные беженцы, на их обочинах не лежат дохлые лошади со вздутыми животами и окоченевшими ногами, на горизонте не поднимается к небу черный дым пожарищ, под ногами не валяются раскрывшиеся при падении чемоданы и их содержимое, разворованное или растащенное многочисленными колесами, копытами, ногами беженцев. Райнберг так долго являлся обещанием и тайной, местом недостижимым, невообразимым из Мадрида, теперь же Райнберг — вот этот дом на лесной поляне, с портиком и деревянными колоннами, с большими квадратными окнами без жалюзи и решеток, выстроенный, должно быть, в конце прошлого века неким магнатом, который предпочел неоклассику стилю королевы Виктории. Выйдя из машины — Стивенс поспешно открыл своим пассажирам задние дверцы: сначала ему, потом ван Дорену, не шелохнувшемуся, пока дверца не отворилась, — он первым делом коснулся рукой колонны, и ему доставило истинное удовольствие ощутить ладонью, что под слоем гладкой краски — массив дерева, бревно такое же толстое и прямое, как и окружавшие поляну стволы. Как моряк, едва ступивший на землю после долгого плавания, он чувствовал, что дощатый пол покачивается под его ногами, уставшими и распухшими в ботинках, которые он так давно не снимал. Тело еще помнит инерцию бесконечного движения, в ушах по-прежнему стоит низкий гул моторов, перестук колес поезда, железных мостов, поршней турбин. Как далека теперь от него та ночь, когда он выехал из Мадрида в кузове грузовика, который вслепую, не включая фары, катился по шоссе на Валенсию, а он сидел в окружении темных мужских фигур — те курили в темноте или спали, устроившись на тюках, накрывшись старыми одеялами и пальто, зажав в руке, как и он, ручки чемоданов. В коридоре переполненного вагона ночного парижского экспресса он заснул на полу, и какой-то полицейский в гражданском разбудил его пинком в бок — он мешал проходу — и грубо потребовал предъявить документы. В оцепенении от холода, усталости и сна, медленно, с трудом поднялся он на ноги. Паспорт удалось отыскать не сразу: какое-то время он шарил по карманам, и тревога росла, а грубый голос все повторял: papiers, papiers[50]. Наконец полицейский поднес к его лицу фонарь, чтобы сравнить с фотографией в паспорте, — от волос грубияна пахло бриллиантином, изо рта несло табаком.
Едва случившись, события тут же соскальзывают в далекое прошлое: последние часы в его доме, который он вскоре покинет, отъезд из Мадрида, ночной поезд в Париж, шесть дней бесконечного вглядывания в неизменный морской горизонт, четыре дня почти неподвижного ожидания и постоянно растущей тоски в Нью-Йорке, два часа в сегодняшнем поезде вдоль реки Гудзон. Пальцы сами собой нащупывают гибкую книжицу паспорта во внутреннем кармане плаща, словно пальпируя сердце. Сегодня вечером никто не спросит у него документы. «В Америке проверять документы у вас некому», — улыбаясь, обронил ван Дорен, когда они все вместе входили в холл этого дома и он, полагая, что там должна располагаться стойка рецепции, приготовил свой паспорт. Можно спокойно вынуть из карманов содержимое и разложить по ящикам письменного стола или убрать в тумбочку возле кровати, не опасаясь, что нечто для тебя важное, оставленное без присмотра, могут украсть, не боясь, что некуда будет за ним вернуться. Можно убрать второй костюм в шкаф отвисеться, чтобы тот не выглядел помятым, когда утром, уже завтра, нужно будет надеть его и отправиться встречаться с людьми, впервые после долгого перерыва, и от этого на душе у него неспокойно. Костюм он наденет после ванны, первой горячей ванны уж и не вспомнить за какое время, после ванны он побреется и расчешет волосы перед зеркалом над раковиной и снова станет уважаемым человеком, архитектором, приглашенным профессором: visiting professor. Но пока ничего этого он не сделал: физически он находится в конечной точке долгого путешествия, но тело его все еще полнится дорожным напряжением и инстинктивным недоверием, тело продолжает держаться настороже. Застыв посреди комнаты, Игнасио Абель смакует спокойствие и тишину — новые для себя ощущения, — пока задние огни машины гаснут, словно два уголька, в густеющей темноте леса. На какое-то время он — за пределами неизвестности, за рамками сомнений. Ни стремительно приближающегося срока, ни поезда, на который никак нельзя опоздать. На солидной деревянной лестнице, ведущей к его комнате, он не услышит ночью ничьих шагов, а когда уснет — никто его не разбудит, забарабанив в дверь кулаком. Этот дом весь, целиком радушно принял его в суровые свои объятия в тот самый момент, когда он переступил через порог: просторные помещения, пустота светлых, цвета сливок, стен, прочность материалов, которую чувствуешь кожей, проводя рукой по перилам, чувствуешь всем телом, ступая по доскам пола, уложенным на деревянные лаги. Массивные потолочные балки и мощные опоры из толстых бревен; каменный фундамент, уходящий в темную плодородную почву и глубже, в природные скалы. Из машины он успел подметить породу, кое-где выходящую на поверхность земли, и его порадовал ее цвет — не такой темный, как сланец в Центральном парке, здешний камень — зеленовато-серый, цвета старинной бронзы, его оттенок перекликается с оттенком крон деревьев. Однако в ногах его все еще живут отголоски вибрации, в коленях — слабость вставшего на край пропасти, в висках что-то жужжит, словно в проводах под напряжением. «Весь дом в вашем распоряжении, — заявил перед уходом Филипп ван Дорен, сопроводив свои слова широким жестом собственника (возможно, он им и является или же являлся: кто-то из его родственников мог передать этот дом университету в дар). Я проверил: других приглашенных гостей в ближайшие дни здесь не будет. Так что разжигайте камин, пользуйтесь библиотекой, играйте на рояле, можете приготовить себе ужин, ежели пожелаете. В холодильнике и кладовке еды с избытком. Есть писчая бумага, конверты, в чернильницах — чернила. Есть также пишущая машинка, а в библиотеке — хороший граммофон с коллекцией пластинок. За этим роялем не так давно, всего несколько месяцев назад, сидел Рубинштейн. У вас, верно, создалось впечатление, что здесь, в Бертон-колледже, мы живем первопроходцами-пионерами темного леса, но вскоре вы узнаете, как много именитых людей приезжает к нам в гости. Да, имеется также хороший радиоприемник, однако, боюсь, не настолько хороший, чтобы ловить испанские радиостанции…»
Откуда-то издалека доносится шум проходящего поезда: тот неспешно пыхтит, поднимаясь, по-видимому, на высокий берег Гудзона, и отчаянно сигналит, и получается звук, похожий на сирену парохода, как это свойственно в Америке поездам. Склонившееся к закату солнце отражается в стеклах вагонных окон, бликуя на носу паровоза — скругленном, как у самолета. Ему не верится, что сам он не едет ни в этом, ни в каком-то другом поезде, что он никуда не торопится, что не боится опоздать с пересадкой на что-нибудь еще. Позже он к этим звукам привыкнет и благодарно будет слушать по ночам шум поездов, громыхающих долго, порой в течение нескольких минут, шум длинных товарняков с разных концов континента, которые самим далеким перестуком своих колес рождают представление о бескрайности преодоленных ими пространств. Как странно не ждать теперь никаких потрясений, не чувствовать себя потерянным, не забывать о том, кто ты есть. Когда Стивенс, несколько забегая вперед и желая сделать ему комплимент, заговорил по дороге о его проектах и статьях, опубликованных в международных архитектурных журналах, он решил, что речь идет о ком-то другом. Столько лет учебы, работы, амбиций, тщеславия — все стало ничем в его пустых в ту минуту руках, руках с грязными ногтями в обрамлении затертых манжет рубашки, не менянной несколько дней; однажды утром в Нью-Йорке, утомившись от долгой прогулки, он присел на освещенную солнцем скамейку на Юнион-сквер, чтобы дать отдых ногам, и подумал, что никто бы, пожалуй, не отличил его от множества других — одиноких и пристойно бедных мужчин, которые просматривают здесь газетные страницы с объявлениями о вакансиях или, по возможности незаметно, роются в урнах (он поднял глаза: легкий октябрьский ветерок раскачивал транспарант между двумя фонарями: SUPPORT THE STRUGGLE OF THE SPANISH PEOPLE AGAINST THE FASCIST AGGRESSION