как мы говорим. Just to set the record straight[69]. Что в Париже больше всего привлекало меня в Джудит, так это не столько она сама, сколько тот энтузиазм, что излучала она вокруг себя, тот свет, который исходил от нее. Шагала она так быстро, что волосы летели за ней следом. Войдет в прокуренное, тонущее в клубах дыма кафе в самый мерзкий и темный дождливый вечер, и тут же зал будто наполнится светом театрального прожектора — search light. Но еще сильнее я влюбился в Мадриде. Только не в Джудит, а в вашу к ней любовь, в то, что вы с первого взгляда увидели в ней и что она тут же разглядела в вас. Мне безумно хотелось стать вами, когда я наблюдал за ее взглядом: как она смотрит на вас. Я прекрасно это помню. Вы, к примеру, тогда меня не заметили, зато я отлично видел, как вы вошли в мою мадридскую квартиру и почти покраснели, заметив среди моих гостей Джудит. Такой coup de foudre[70], если вам приходилось хоть раз это видеть. Вы должны были уже догадаться, что я, разумеется, люблю оперу — со всей ее фальшью, правдоподобной тем в большей степени, чем больше в ней преувеличения и фантастики. Так вот, вы воплощали Тристана — в момент, когда тот отводит чашу от губ и обращает свой взор на Изольду. Вот бы кто-нибудь догадался ставить оперы, наряжая героев в современную одежду и помещая их в самые обыденные места: Тристан и Изольда или Пеллеас и Мелизанда встречаются, к примеру, в кафе, войдя через вращающуюся дверь. А вместо средневековой чаши с ядом герои пили бы мартини со льдом. Однако я пойму, ежели аналогия из Вагнера вызовет у вас антипатию. Возможно, сравнение с героем Дебюсси окажется более приемлемым. Два года назад я был в Байройте, на «Тристане». Когда публика в партере уже расселась, чтобы слушать прелюдию, вдруг среди военных мундиров и вечерних платьев началась великая суматоха — судя по всему, в почетную ложу только что вошел рейхсканцлер Гитлер, однако ж я его так и не видел… Да и бог с ним! К сожалению, никак не могу похвастаться умением вести повествование, придерживаясь одной сюжетной линии. Стать дисциплинированным рассказчиком решительно невозможно, если всю жизнь тебя окружают люди, что слушают по обязанности. Ни вы, ни Джудит этого знать еще не могли, но как только вы посмотрели друг на друга — оба вы пропали. Я просто умирал от зависти. Магнетический ток между вами, от одного к другому, прошел и через меня, да он весь дом пронзил! Мне хотелось смотреть на вас со стороны и хотелось быть каждым из вас. Редко что в моей жизни потрясало меня до такой степени. На самом деле — ничто и никогда. Мир кажется мне спектаклем дорогущего театра, поставленным исключительно для меня. Я один, сижу в ложе огромного пустого театра, как Людвиг Баварский, слушая оперу Вагнера. Однако ж в реальности этого он себе позволить не мог и в конце концов разорился. А я могу. Но вот что мне действительно нравится, так это роль зрителя вовсе не театральной постановки, а реальной жизни. Актеры обычно тщеславны и продажны, и стоит подойти к ним поближе, как тебе сразу же бросается в глаза малосимпатичный грим, что плывет по лицу от жара рампы и пота. Наблюдая за реальной жизнью, я никому не причиняю вреда и никого не насилую. Не опускаюсь до того, чтобы люди разыгрывали для меня любовь. Предпочитаю видеть не притворную, а настоящую любовь или любую другую страсть, которая человека облагораживает. Наблюдать за Джудит в Париже, когда она стояла так близко, внимательно разглядывая «Олимпию» Мане, или уже в Мадриде, когда она шла на один из этих утомительных концертов фламенко, или в тот раз, когда показывала мне некий безлюдный музей, в который вы недавно водили ее — в Академию Сан-Фернандо: она была так счастлива оттого, что может показать мне нечто почти секретное, а не залы музея Прадо с толпами туристов. Или же смотреть на вас, как несколько минут назад, настолько погруженного в свой блокнот, что вы даже не слышали моих шагов. Сам я так и не научился ничего создавать. Моя страсть — наблюдать за страстями других. А ежели они на это согласны или ни о чем не догадываются, так какой кому вред?
— Вы шпионили за нами в доме на берегу. Предложили нам дом, чтобы за нами следить.
— Не нужно относиться ко мне с таким недоверием, Игнасио. Не стоит воображать меня пускающим слюни за стеной в соседней комнате, подглядывающим в щелочку. Мне хватило и того, что я в те дни воссоздавал вас в своем воображении. Видел вас на расстоянии. Подзорная труба — самое полезное из всех человеческих изобретений.
Дождь припускает снова. Микроскопические капельки блестят на выбритой голове ван Дорена, который все так же не сводит с Игнасио Абеля пристального взгляда, не обращая ни малейшего внимания на дождь, и черты его подвижного лица соскальзывают от иронии к чему-то, напоминающему симпатию или печаль.
— Надеюсь, я вас не обидел. Джудит меня не просила, но я сделал все, что было в моих силах, чтобы помочь вам приехать сюда. И не то чтобы это было безумно трудно. Your name carries weight even this far into the woods[71]. Нужно было найти какое-то решение — хоть на время дать вам обоим некую передышку. Я уже был знаком с вашими работами и именно по этой причине и пригласил вас в тот вечер к себе, но тогда это было лишь смутной идеей, неким расплывчатым проектом, как и целая куча других им подобных, не ведущих, как правило, ни к чему. Что касается Джудит, то она уже не могла откладывать возвращение в Америку. Сбережения ее матери не бесконечны. Так что нужно было вас обоих переместить сюда.
— Чтобы продолжать за нами шпионить.
— Чтобы вы хотя бы часть своей жизни могли прожить так, как того, заслуживаете. Чтобы благодаря вашему таланту Бертон-колледж получил самую красивую из современных библиотек. Чтобы что-то, что зависит лично от меня, объективно послужило улучшению мира.
По-прежнему не обращая внимания на припустивший дождик, ван Дорен оборачивается на хриплый рык мотора автомобиля, который поднимается к ним по уже успевшей размякнуть дороге. Встревоженный, но с выражением безграничного облегчения на лице Стивенс высовывается из окна и жмет на клаксон с триумфальным восторгом, словно трубит в горн. Он ищет их обоих бог знает уже сколько времени, говорит он, выскочив из машины с раскрытым зонтом, он уже успел облазить все углы и даже стал опасаться, что что-нибудь случилось, что профессор Абель заблудился. Сначала Стивенс под зонтом доводит до машины ван Дорена и открывает тому заднюю дверцу, потом возвращается за Игнасио Абелем и напоминает ему, что менее чем через час им нужно быть в доме президента колледжа и что туда ни в коем случае нельзя опаздывать. Дождь бьет в лобовое стекло, когда Стивенс разворачивает машину, чтобы вернуться в кампус, упавшие осенние листья на секунду прилипают к стеклу, потом их сметают дворники.
Тяжелые капли выбивают дробь по кожаной крыше. Игнасио Абель поворачивается к ван Дорену: тот обтирает голову и лицо надушенным носовым платком и глядит в окно на лес, словно позабыв о его присутствии. Нужно решиться, несмотря на сухость в горле, на трусость, на страх не узнать и на страх узнать.
— Вам известно, где сейчас Джудит?
— Наконец-то вы задали мне этот вопрос. Вы — воплощение гордости.
— Стану просить у вас об ответе как о милости, ежели пожелаете.
— Мне известно, что этим летом от рака умерла ее мать. Позже мне сообщили, что она получила место assistant professor[72] в Колледже Уэллсли. Это не очень далеко отсюда, пара часов езды. Я написал ей, сообщил, что вы сюда приедете, но она мне не ответила. Она похожа на вас. Тоже воплощение гордости.
34
Ему наверняка запомнилось, какая в тот вечер была непогода; запомнился дождь, волнами ударявший в лобовое стекло и барабанивший в крышу машины, когда Стивенс отвозил его в гостевой дом после торжественного ужина у президента Бертон-колледжа, где он явно перебрал спиртного — от нервов в первую очередь, а еще оттого, что не очень хорошо понимал, когда и что сказать или куда девать руки, как набраться храбрости и заговорить по-английски, как с большей стойкостью переносить общество незнакомых людей; вспоминает он, верно, и ощущение тошноты при заносах на поворотах и то, как веером, на максимальной скорости, ерзали по стеклу дворники, но увидеть можно было все равно только завесу дождя и свет фар, а чуть дальше, по обеим сторонам, смутно угадывались огромные, изогнутые ветром ветви деревьев, их кроны, клонившиеся до земли под порывами, завихрения листьев вперемешку с потоками воды. Ни разу в жизни не слышал он таких завываний бури. Не видел, чтобы так страшно раскачивались деревья, не знал таких дождей, что льют часами, не слышал таких крупных капель, шрапнелью бьющих в стекла, в крыши, в деревянные стены, не видел вертикально низвергающихся на землю потоков воды, ударами морской волны сотрясающих густые кроны деревьев. Стивенс вел машину с крайней осторожностью: время от времени порыв ветра бил в бок машины с такой силой, словно намеревался ее перевернуть, и Стивенс крепче вцеплялся в руль и ближе склонялся к лобовому стеклу, стараясь разглядеть сквозь тьму и ливень полоску дороги. Но в тот момент ему вспомнилось, что он видел собственными глазами, как Стивенс перед ужином пил — ничуть не меньше, чем он сам, да и позже, уже за ужином, тот звучно отхлебывал из бокала с вином, нервничая, возможно, не меньше его самого, поскольку чувствовал себя вдвойне неуверенно в присутствии не только ван Дорена, но и другого высокопоставленного лица, перед которым столь подобострастно склонялся; это был человек, которому самой природой было предназначено прислуживать другим, мучаясь неуверенностью от незнания, в какой мере его действия заслуживают благоволения со стороны его начальников. «You take this from me, — сказал он, когда оба они направлялись к машине и уже довольно далеко отошли от дома, галантно отставив зонт от себя в заботе о том, чтобы Игнасио Абель не намок. — You have made quite an impression on the President»