Слова и имена, оброненные невзначай, воздействуют на настоящее мгновенно и с эффективностью химической реакции. Всего несколько капель — и все уже утратило очевидность, стало размываться: ужин под огромной люстрой в столовой, лица и голоса, ветер и ливень, сотрясающие оконные стекла, — что все это в сравнении с эффектом от добавленной субстанции, тем более действенной, что организм долгое время был ее лишен и теперь реагирует внезапно, во всем блеске вспыхнувшего влечения, его цельности и полноте, в несколько секунд избавившись от скопленной за долгое время инерции покорности, словно электрическим током пронзенный до самых нервных окончаний не надеждой на скорое удовлетворение желания, а всего лишь словесным обозначением такой возможности: неверно то, что Джудит Белый необратимо принадлежит прошлому; она — не только силуэт в его памяти; она продолжает жить своей, отдельной от него жизнью, она вернулась в Америку, она, возможно, застала мать в живых и была рядом с ней, когда та умирала, следовательно, с большой долей вероятности она могла бы сейчас, к примеру, участвовать в таком же ужине с его скукой бесконечной череды повторяющихся лиц и академических обменов любезностями; и прямо в эти минуты она находится там, куда на поезде или автомобиле доехать можно за считаные часы; она настолько реальна, что пребывает в том же пласте действительности, что и поэт Салинас, имя которого так естественно сорвалось с языка доктора Сантос, не подозревавшей, что тем самым она протягивает еще одну ниточку к Джудит, поскольку в прошлом учебном году Джудит была его студенткой в Мадриде, на факультете философии и филологии. У нее был сборник стихов Салинаса с автографом автора, и она время от времени просила Игнасио Абеля почитать ей их вслух, чтобы помочь с интонацией, и спрашивала о значении трудных слов. (Как же странно казалось ему читать эти стихи и думать, что автора могла вдохновить сеньора Салинас, близкая подруга Аделы, хотя и на несколько лет ее старше, такая же большая любительница английского чаепития и лекций для дам в клубе «Лицей», однако еще более странно вспоминать теперь о клубе «Лицей» и думать, что некогда он существовал, причем не в какой-то неизвестной стране в далеком прошлом, а всего лишь год назад, и даже не год, а несколько месяцев, еще и в Мадриде, в том самом городе, над которым прямо сейчас кружат бомбардировщики Гитлера и Муссолини и на который, возможно, еще до рассвета пойдет в наступление враг: «Franco’s rebel troops seem to be tightening their grip around three sides of Madrid»[77], — утверждала газета, которую этим утром нервно перелистывал Игнасио Абель в преподавательском клубе, словно не сообщая новость, а сухо обозначая ход судьбы.) «Наши жены дружат», — сказал он, возвращаясь к прерванному разговору после зависшей паузы, которую доктор Сантос не могла не заметить, и, дабы вознаградить ее за терпение, поспешил продолжить беседу, с невыразимым облегчением оттого, что можно отдохнуть от английского: из окна рабочего кабинета в Университетском городке каждое утро он имел возможность провожать глазами машину профессора Салинаса, когда тот отправлялся на факультет философии и филологии, и он не раз встречал того в здании факультета. Доктор Сантос слушала, наклонившись к собеседнику и являя собой смесь бесцветной испанской внешности и американских привычек: вилка и нож замерли над тарелкой, что на американском языке жестов означает высшую степень внимания. Ей и в голову не могло прийти, что Игнасио Абель говорит вовсе не для нее, а для себя самого, стремясь продолжить свое тайное погружение во вновь обретенную зависимость от Джудит, чье имя едва не сорвалось с его губ: рассказывая о своих встречах с Педро Салинасом на факультете философии, в действительности он вызывал ее неким заклинанием, не упоминая имени, предаваясь воспоминаниям об одном из тех многочисленных случаев, когда и смирение, и достоинство, и обычный порядок его жизни пускались под откос, потому что в жизнь его врывался звонок телефона, а в трубке звучал голос Джудит. Трезвон раздавался неожиданно и необычайно громко, чему было простое объяснение: звонящий находился совсем рядом, на факультете. Она только что вышла из аудитории, с семинара Салинаса и, увидев в вестибюле ряд новеньких, только что установленных телефонных кабинок, не смогла удержаться от искушения. Она попросила немедленно приехать за ней на факультет и тут же повесила трубку, чтобы он не успел спросить, где именно она будет его ждать. Он соврал что-то секретарше, надел пиджак и быстрым шагом, чтобы никто его не остановил, делая вид, что спешит по срочному делу, прошел через отдел. Какую бы придумать отговорку, если по дороге попадется знакомый? Он увидит Джудит в людном вестибюле или в толкучке кафетерия, и придется сдерживаться, чтобы не обнять ее. Сила, гнавшая его вниз по лестнице, не имела ничего общего с волей; теплый весенний воздух, от которого трепетали ноздри, пахнул вывороченной землей и имел отношение к совсем другой жизни, не той, которую он только что поставил на паузу, зафиксировал, как на фотоснимке, в тот миг, когда поднял телефонную трубку. Сев в машину, он за пару минут преодолел расстояние между зданием технического отдела и факультетом. Взбежав по ступеням лестницы, вдалеке он увидел декана, Гарсию Моренте, в совиных очках и с абсурдными, как у разбойника, бакенбардами, и тут же отвел взгляд в сторону, не желая здороваться. Лучи утреннего солнца, пронзая высокий витраж, преображались в жемчужное сияние, которое заливало весь вестибюль и поблескивало на полированных поверхностях, кафельной плитке стен и поручнях лестницы, на мраморных плитах, среди которых эхом отзывались шаги студентов, удары молотков, смутный гул голосов, и все это громко, как всегда бывает в только что построенном здании, пропитанном запахом свежей краски и лака. Поискав Джудит в кафетерии, он вернулся в вестибюль и, повинуясь внезапному озарению, вскочил в один из постоянно двигавшихся автоматических лифтов. Нашел он ее на террасе: она стояла, опершись о перила: волосы откинуты назад, лицо обращено к пока еще ласковому мартовскому солнцу, спина — к зубчатому горизонту Гвадаррамы, казавшемуся еще выше со своими заснеженными вершинами, ноги голые, в коротких белых носочках. Мне хотелось, чтобы ты искал меня, наверняка не зная, найдешь ли.
Он мог бы встать сейчас из-за стола, отложить салфетку и отправиться искать ее, без тени надежды и проблеска достоинства, полагаясь не на чье-то обещание, а лишь будучи отравлен словами, что продолжали оказывать свое воздействие, словно капли некой субстанции, которая, будучи введена в вену, разносится током крови по всему телу и попадает в мозг, а между тем тот, кто ввел эту субстанцию ему в организм, с пристальным вниманием ожидает первых признаков оказанного воздействия. Филипп ван Дорен с сигаретой в руке наблюдает за ним с противоположной стороны стола: почти не прикоснувшись к ужину, ощущая неприятное давление галстука на мускулистую шею, он окружает Абеля заботой, но и надзирает за ним. Он напряженно ожидает эффекта от сказанных слов, от той порции информации, что он отмерил еще до ужина, и теперь нетерпеливо желает узнать, что именно в эту минуту говорит супруга президента Игнасио Абелю, который в эту секунду, закончив разговор с доктором Сантос, к ней повернулся. Он мог бы сию же минуту без сожалений встать из-за стола, прервав на полуслове супругу президента, и отправиться на поиски Джудит с тем же бесстыдством, с каким столько раз покидал рабочее совещание или семейный ужин, и не обратить никакого внимания на то, что Джудит его не звала, что она не желает его видеть, повинуясь даже не зову чувственного стремления к ней, а притяжению магнита самого ее существования. «Если бы ты позвала меня»[78], — читала она вслух из книжки под строгой обложкой с дарственной надписью Салинаса, страницы которой пестрели подчеркнутыми неизвестными ей словами и ее заметками на полях. Но Игнасио Абель не вполне доверял этим стихам, отчасти по причине своего равнодушия к поэзии вообще, однако в немалой степени еще и потому, что никак не мог соотнести подобные любовные волнения с сеньорой Бонмати де Салинас. К тому же в его глазах стихи выглядели еще менее правдоподобными, поскольку их автором был ее супруг, отнюдь не выглядевший как человек, который ждет, что его позовет женщина, и который готов раз и навсегда оставить ради нее все, как уверяют эти строки. «Он слишком для этого академичен, — сказал он тогда Джудит, умерив свой скептицизм, поскольку не хотел ей перечить, — и слишком доволен собой, чтобы потерять голову из-за женщины: у него и времени-то на это нет, со всеми его постами и делами». «Я бы все бросил, все бы оставил». В ответ она, внезапно рассердившись, сказала: «Если ты настолько уверен, что Салинас врет, так только потому, что и сам такой же», вдруг придя в крайнее раздражение в доме мадам Матильды тем жарким утром в последних числах мая, перед самым концом их отношений, когда повернулась к нему блестящей от пота спиной. Теперь у него нет ничего, совершенно ничего, что можно было бы бросить или оставить, уйдя к ней. Супруга президента делает сочувственное лицо, в котором сквозит робкая симпатия, и задает вопрос: правда ли, что из-за войны он оказался разлучен с женой и детьми и ничего о них не знает и что им может грозить опасность? Он кивает, придавая лицу соответствующее случаю скорбное выражение, и в то же самое время чувствует в пятках, и по силе ударов сердца в груди, и по кому в желудке, что мог бы встать и уйти сию же секунду, мог бы провести несколько часов за рулем в поисках Джудит или на вокзальной скамейке в ожидании поезда, который доставит его в Колледж Уэллсли. Без тени надежды, почти без цели, поддавшись нежданному порыву, он врасплох застигнут несомненностью присутствия Джудит на этой земле. «Я уверена, что мы сможем найти какой-нибудь способ устроить, чтобы они как можно скорее оказались здесь, с вами. Могу себе представить, каково это для вас — так долго не иметь возможности обнять детей и жену». Поглощенный алкоголь как нельзя лучше способствует жалости к себе самому, она — часть лицедейства, которое ван Дорен не устает подмечать на расстоянии, со столь удобного для наблюдения места, подхватывая и связывая в единое целое обрывки разговора, время от времени подключаясь к нему по собственному почину — подвернутые манжеты на волосатых запястьях, сдавленные галстуком жилы на шее. «Придется искать пути через Международный Красный Крест», — вступает он в разговор, глядя Игнасио Абелю в глаза, и тут же с энтузиазмом его поддерживает Стивенс: если понадобится, он обратится к своим контактам в Государственном департаменте. И пока звучат эти слова, ван Дорен молча вопрошает Игнасио Абеля, вправду ли тот желает воссоединиться с женой и детьми или же сможет наконец признаться себе в том, что единственное его желание — вновь увидеть Джудит Белый.