Где-то далеко, в одном из ящиков стола в его кабинете, запертом маленьким ключиком, теперь совершенно бесполезным, который Игнасио Абель продолжал носить в кармане, лежит согнутый пополам листок с объявлением о лекции. Самые незначительные вещи могут сохраняться очень долго, невосприимчивые ни к тому, что их забыли, ни даже к физическому исчезновению тех, кто когда-то держал их в руках. Желтый листок, немного выцветший, настолько потрепанный на сгибе, что по прошествии нескольких лет наверняка развалится при попытке его развернуть, если он, конечно, не сгорел или не был выброшен в кучу мусора, если не исчезнет под обломками дома после вражеской бомбардировки грядущей зимой. Он нашел эту афишу спустя несколько недель в кармане пиджака, который с тех пор не надевал — но это был уже тайный знак, вещественное доказательство начала другой жизни, наступившей как раз в тот вечер, а он этого и не заметил; ничто не оповестило о ней в тот момент, когда она начиналась, даже силуэт, скользнувший по изображению на экране. День и год, место, даже час, как извлеченная из-под земли надпись, которая позволяет датировать археологическую находку: вторник, седьмое октября 1935 года, семь часов вечера, актовый зал Студенческой резиденции, улица Пинар, 21, Мадрид. Игнасио Абель очень аккуратно свернул листок, ощущая себя немного подпольщиком, и спрятал его в тот же запертый на ключ ящик письменного стола, где уже лежали первые письма Джудит Белый.
Если бы не эта афишка, отпечатанная в строго-благородном типографском стиле резиденции, он, может, и не знал бы точно, когда услышал ее имя впервые. Но за несколько минут до того, как кто-то ее представил ему, он уже узнал ее, словно в озарении, вспышкой молнии, когда после окончания лекции в актовом зале зажегся свет и он с некоторым стеснением раскланялся под вежливые аплодисменты, отходя от той пылкости, в которой теперь в глубине души раскаивался и которой даже стыдился, искоса поглядывая в конец первого ряда, где сидели Адела и дочка, супруга Салинаса, Зенобия Кампруби, Мария де Маэсту в шляпке набекрень, а рядом с ними — такая молодая и неуместная с ее экзотичной светлой головой, бледной кожей и энергичными аплодисментами незнакомка, столь раздосадовавшая его своим опозданием. Он так же хорошо помнил женщину, что сидела за фортепиано спиной к нему и обернулась, как помнил и зрелый осенний свет, который сверкал в ее волосах и подчеркивал пространство вокруг нее, расширяющееся через пейзаж за окном до просторов Мадрида.
Он обнял дочку, нежную и серьезную, когда та подбежала к нему, едва он сошел со сцены.
— А что ж это твой брат не пришел?
— У него занятие по немецкому с сеньоритой Россман. Ты уже видел ее отца? Маме с трудом удалось от него отделаться.
Профессор Россман пробрался сквозь толпу, включив его в орбиту своей тяжеловесной германской сердечности, затхлого запаха давно не стиранной одежды, скудной пенсии и больной простаты. «От профессора Россмана пахнет так, будто старый кот написал», — жаловался ему сын с по-детски варварской честностью.
— Выдающийся доклад, мой дорогой друг, просто выдающийся. Вы и представить себе не можете, как я благодарен вам за приглашение, это очередная ваша любезность, на которую я, увы, не смогу ответить. — За толстыми стеклами круглых очков бесцветные глаза профессора Россмана увлажнились от чувств и чрезмерной благодарности, которой Игнасио Абель предпочел бы не избегнуть. От него действительно пахло мочой, костюм был донельзя заношен, а лысый овальный череп блестел от испарины. Он зарабатывал жалкие гроши, продавая по кофейням перьевые ручки, но в основном жил на то немногое, что Игнасио Абель платил его дочери за уроки немецкого для Мигеля и Литы. — Но я не хочу вас задерживать, друг мой, вам тут еще много с кем нужно пообщаться.
Игнасио Абель отошел, и профессор Россман остался в одиночестве, отделенный от всех остальных слишком явным статусом нуждающегося иностранца, окруженного столь же заметным флером несчастья, как и распространявшимся запахом мочи.
Разговаривая с дамами, принимая поздравления, соглашаясь с комментариями, впадая в задумчивость, прежде чем ответить на очередной вопрос, Игнасио Абель искал глазами ту иностранку, однако не находил и опасался, что она уже ушла. То, что на лекцию пришло столько слушателей, грело его тайное тщеславие. Мощный голос и корпулентность дона Хуана Негрина возносились над не выходящим за рамки приличия гулом публики.
— Именно я предложил Лопесу-Отеро пригласить нашего друга Абеля, когда мы еще только начинали работать над проектом Университетского городка, и, как видите, не ошибся, — вещал он с набитым ртом компании полуофициальных гостей, чем-то закусывая.
Официанты в форменных куртках держали подносы с тартинками и раздавали гостям бокалы с вином и стаканы, наполненные лимонадом с гренадином и лимоном. Профессор Россман церемонно кланялся людям, которые или его вовсе не знали, или уже не помнили, что он когда-то был им представлен, и на ходу подцеплял с подносов канапе — что-то съедал, а что-то прятал в карман пиджака: вернувшись этим вечером в пансион, он разделит их с дочерью. Игнасио Абель смотрел на него искоса, понимая сразу слишком многое, разрываясь между слишком разными чувствами.
— Хуан Рамон был бы в восторге от тех прекрасных слов, что вы произнесли сегодня вечером, — сказала ему Зенобия Кампруби. — «Кубистская строгость андалусийских белых деревенек»! Как красиво! И как я благодарна, что вы его упомянули. Но вы же знаете, какое у него сейчас слабое здоровье, как тяжело ему выходить на улицу.
— Игнасио всегда говорит, что ваш супруг инстинктивно чувствует архитектуру, — подхватила Адела. — Он не устает восхищаться композицией его книг, титульными листами, шрифтами.
— Не только этим. — Игнасио Абель улыбался, тайком бросая взгляды поверх голов собравшихся вокруг него в кружок дам и не замечая досаду своей жены. — Стихами прежде всего. Точностью каждого слова.
Морено Вилья разговаривал со светловолосой иностранкой, жестикулируя и опираясь на фортепиано, а она, выше его ростом, рассеянно кивала, время от времени окидывая взглядом толпу.
— Я полагала, что это само собой разумеется, мы, конечно же, восхищаемся Хуаном Рамоном вовсе не по причине внешнего оформления его книг, я - сказала Адела, вдруг оробевшая, униженная в глубине души, словно юная девушка.
Зенобия пожала ее затянутую в перчатку руку:
— Конечно, дорогая Адела. Мы все поняли, что именно вы хотели сказать.
Бродивший среди публики фотограф спросил у Игнасио Абеля позволения сделать моментальный снимок: «Это для газеты „Аора"{44}». Абель отошел от дам и отметил, что дочь глядит на него с гордостью, а светловолосая женщина обернулась на фотовспышку. На следующий день ему было неприятно увидеть себя на фотографии в газете со слишком довольной улыбкой, о которой он не подозревал и которая, возможно, создала впечатление, которое вовсе не понравилось бы ему самому. «Сеньор Абель, известный архитектор, сотрудник управления строительством Университетского городка, вчера вечером произнес блестящий доклад о богатой традиции испанской народной архитектуры перед просвещенной публикой, собравшейся по этому поводу в актовом зале Студенческой резиденции». Дым сигарет, звон бокалов, порхающие женские ручки в перчатках, легкие вуали шляпок, интеллигентный гул разговоров. Смех Джудит Белый звенел, словно тонкий бокал, приземляясь на натертый до блеска деревянный пол. Ему бы хотелось, не привлекая к себе взглядов, отделиться от кружка восторженных дам и пересечь по прямой весь зал, идя прямо к ней, ни на кого не отвлекаясь.
— Мне понравилось ваше сравнение архитектуры с музыкой, — произнесла едва слышным голосом супруга Педро Салинаса, у которой вид всегда был то ли утомленный, то ли отсутствующий. — Вы правда думаете, что между народной традицией и самыми современными произведениями двадцатого века нет никакого переходного звена?
— В девятнадцатом веке сплошь буржуазные украшения и дурные копии, — перебил ее инженер Торроха. — Виньетки на торте из гипса вместо сливок.
— Совершенно согласен, — сказал Морено Вилья. — Плохо только, что изящные искусства в Испании все никак не доберутся до века двадцатого. Публика у нас неотесанная, а меценаты вообще едва выбрались из пещеры.
— Стоит только взглянуть на особнячок с украшениями в стиле псевдомудехар, в котором живет его превосходительство президент Республики.
— Архитектура музыкального киоска.
— Еще хуже: арены для корриды.
Морено Вилья и блондинка подошли к Игнасио Абелю незаметно. Девушка была не так молода, как издалека ему показалось из-за ее стрижки и непринужденности. Черты незнакомки были как будто нарисованы карандашом — очень точным и очень острым: легкие веснушки рассыпаны по скулам на совсем светлой коже, подчеркивавшей золото волос цвета пшеницы в солнечных лучах и зеленовато-серый оттенок широко распахнутых глаз с намеком на полудрему на веках. Старый знакомый этих дам и их выдающихся супругов, Морено Вилья со старомодной сноровкой исполнил протокол представления. Я впервые видел тебя вблизи, но мне казалось, что я знал тебя всегда и что в зале, кроме тебя, никого не было. С тайной мужской неверностью Игнасио Абель взглянул на свою жену, сравнивая ее с молодой иностранкой, чье необычное, звучащее музыкой имя он только что услышал, но фамилию не разобрал. Зрелая испанская дама, раздавшаяся вширь вследствие материнства и прожитых лет, с уложенными волнами волосами — прической, которая уже вышла из моды, чего она не заметила, настолько похожая на других, на своих подруг и знакомых, любительниц пить чай ранним вечером и посещать предназначенные для женщин лекции об искусстве и литературе в клубе «Лицей», похожая на супруг профессоров и государственных чиновников среднего класса, на жительниц просвещенного Мадрида, в некотором роде воображаемого, который становился чуть реальнее в таких местах, как резиденция или магазин изделий испанских народных промыслов, организованный Зенобией Кампруби.