. — Джудит непроизвольно перешла на английский и тут же сама рассмеялась этой невольной путанице языков, после чего отерла губы салфеточкой, уже раскаиваясь в своем смехе и, возможно, в своем комментарии. — Вы и сами знаете, что скучно никому не было.
Теперь она нравилась ему еще больше, чем в воспоминаниях. Тогда он не сумел в точности запомнить цвет ее глаз, блеск ее глубоко ироничного бодрого ума, то, как ее волнистые волосы, остриженные под прямым углом на уровне скул, касались лица, стоило ей повернуть голову, и светлый тембр ее голоса, когда она говорила по-испански. Воодушевление красило ее еще больше. В Мадриде она живет уже месяц, испытывая к этому городу всю пылкость нежданной влюбленности. Она из тех, наделенных живым воображением, кто обладает способностью находить наслаждение во всем и приветствовать все новое без тени страха перед неизведанным. Разговаривая с ней в тот вечер, Игнасио Абель подумал, что у нее есть что-то общее с Литой: тот же баланс между прямолинейным стремлением познать новое и радостной предрасположенностью к принятию даров неожиданности, к безмятежному наслаждению жизнью. Джудит уже два года ездила по Европе и планировала полугодовое пребывание в Испании оставить под конец. Однако в начале лета ей позвонила бывшая коллега по Университету Колумбии, тому самому, где Джудит несколько лет назад оставила докторантуру, не дописав диссертацию. Подруга заболела и не могла взять на себя кураторство над группой студентов, которая должна отправиться по обмену в Мадрид. Скольким разным, возникшим по воле случая фрагментам пришлось сойтись, чтобы сложился решающий пазл ее жизни. С начала сентября, вопреки всем недавним планам, Джудит Белый — преподаватель и живет теперь в одном мадридском пансионе, в суровой, но светлой комнатке с видом на площадь Святой Анны, ожидая, пока освободится комната в Женской резиденции. И совершенствует свой испанский: она начала его учить самостоятельно, еще в детстве, после того, как прочитала школьное издание «Легенд Альгамбры», и к тому же ходит на лекции по литературе на факультет философии и филологии, на лекции по истории Испании в Центр исторических исследований на улице Альмагро, а также на публичные лекции, концерты и кинопоказы в Студенческую резиденцию; ест вкуснейший, трудно перевариваемый косидо в тавернах квартала Кава-Баха, стараясь запомнить названия всех ингредиентов; гуляет вечерами в саду Вистильяс, по Виадуку{47} и Восточной площади, где любуется закатами, в этом исключительно континентальном городе обретающими ширь морских горизонтов, окутанных туманной дымкой. Серо-бурые силуэты Сьерры, которыми она любовалась из окна в первые дождливые дни октября, немного позже она узнает на заднем плане охотничьих полотен Веласкеса. Счастье покинуть пансион и провести утро в музее почти равняется удовольствию съесть, выйдя из музея, бутерброд с жареными кальмарами и запить его стаканом пива в киоске на бульваре Прадо, наблюдая за идущими мимо разговорчивыми живчиками-мадридцами, счастью вслушиваться в их разговоры и пытаться расшифровать обороты речи, записывая в блокнотик новые слова и выражения, которые непременно будут заучены. Лет в десять — двенадцать она читала Вашингтона Ирвинга, часами склоняясь над партой в публичной библиотеке и разглядывая картинки, на которых Альгамбра представала настоящим восточным дворцом, а рядом с ней — окно, а за ним террасы, сплошь уставленные сушилками с бельем нью-йоркского квартала итальянских и еврейских эмигрантов; теперь же она сгорает от нетерпеливого желания сесть на ночной экспресс и к рассвету оказаться в Гранаде. Незадолго до поступления в университет она открыла для себя книгу заметок о путешествии по Испании Джона Дос Пассоса «Росинант снова в пути» и теперь возит ее с собой, время от времени заглядывая туда, чтобы перечитать фрагменты, в тех самых местах, что описаны на ее страницах. Благодаря Дос Пассосу она открыла для себя и Сервантеса, и Эль Греко, но гораздо большее впечатление произвели на нее Веласкес и Гойя в музее Прадо. А видела ли она фрески Гойи в куполе Сан-Антонио-де-ла-Флорида? А его гораздо менее известные, но столь же мощные работы в Академии Сан-Фернандо — циклы гравюр? Игнасио Абель сам удивился, услышав, что предлагает себя в качестве гида: сейчас они совсем недалеко от Сан-Фернандо, ну а до часовни Сан-Антонио на машине можно доехать за каких-нибудь пять минут. Переезжаешь через реку и сразу же — парк Прадера с панорамой города на заднем плане, и можно разглядеть большое белое пятно Восточного дворца, того самого, который писал Гойя. Игнасио Абеля пугала собственная смелость: сейчас ему ничего не стоило протянуть руку и коснуться ее лица, такого близкого, и отвести от него этот локон, накрывший уголок улыбающихся губ. Джудит кивала, внимательно, чтобы все понять, ловя каждое слово: тонкие губы, увлажненные содержимым бокала, блестящие глаза. Или для нее это только возбуждающий эффект алкоголя и разговора на иностранном языке — та самая смелость, что подталкивает беседу к нему самому, утратившему чувство ответственности, со слегка затуманенной головой: он напирает на то, что машина его припаркована неподалеку, и к тому же он, в силу профессии, знаком с капелланом часовни, и тот непременно позволит им подняться к самому куполу, чтобы вблизи увидеть фрески. Он еще не был влюблен, но уже ревновал к тому, что кто-то может к ней прикасаться, другие мужчины, которые, кроме всего прочего, вовлечены вместе с ней в общий заговор одного языка. Некий крепыш с бритой головой, гораздо выше ее ростом, подошел и обнял ее сзади, безжалостно прерывая их разговор:
— Judith, my dear, would you please introduce me to my own guest?[13]
Откуда он ее знает, с каких пор? Почему опустил свой квадратный подбородок на ее плечо и совершенно спокойно ловит губами ее волосы, кладет на ее талию обе руки — две широкие короткопалые ручищи, поросшие черными как смоль волосами (но с розовыми и блестящими наманикюренными ногтями), сомкнувшиеся как раз поверх ее брюк? Пытаясь освободиться, она шевельнулась, но не слишком решительно, возможно чувствуя себя не очень удобно, но не настолько, чтобы отвести лицо, чтобы отлепить от себя руки, прижимавшие ее к мужскому телу, прислоненному к ее спине. Вот бы оказаться на его месте, прижимая к себе это тонкое тело, чувствуя ритм ее дыхания под тонкой тканью блузки. Его до крайности изумляло внезапное изменение таких неподвластных контролю воли функций собственного тела, как скорость сердцебиения или быстротечные волны давления в висках.
— Фил ван Дорен, — произнесла Джудит, взглянув на Игнасио Абеля, словно извиняясь. — Филипп ван Дорен Третий, если полностью.
— Я не имел возможности присутствовать на вашей лекции, но читал о ней в газетах, да и Джудит поведала мне о ней во всех деталях.
Мне бы хотелось отвести эти руки, так уверенно касавшиеся тебя, руки с черной порослью волос, с кольцами на пальцах, с покрытыми лаком ногтями, сделать так, чтобы он отошел от тебя, чтобы его губы не были в такой близости от твоих, чтобы он не лапал тебя с видом собственника, которому здесь принадлежит все: квартира и гости, и даже я сам, хотя еще даже не понимаю, с какой целью я сюда приглашен, но все это оказалось неважным — я довольствовался тем, что встретил тебя снова. Им» Как я уже успел сообщить по телефону, я навел о вас кое-какие справки и видел несколько ваших объектов в Мадриде! — Ван Дорен прекрасно говорил по-испански, скорее, по-мексикански. — Государственная школа на юге города, рынок. Великолепные работы, если позволите мне высказать свое мнение, мнение amateur[14].
Слово amateur он произнес с чистейшим французским прононсом. Светлые глаза смотрели пристально, взгляд легко переходил к недоверчивости или сарказму, брови выщипаны с той же тщательностью, с которой выбрит череп. При всей остроте лезвия бритвы, избавить от темной тени на подбородке ей было не под силу. Над высоким воротником свитера, подчеркивавшего грудную мускулатуру, возвышалась мощная, бронзового цвета голова атлета. Игнасио Абеля мгновенно охватило облегчение с неким оттенком брезгливости: в этих плотных мужских руках, обнимавших Джудит, очевидно, не было желания, однако взгляд обладал неимоверной цепкостью, как у того, кто расположен к скорым и безапелляционным суждениям относительно любого оказавшегося перед ним человека и желанию немедленно подвергнуть его разбору с самим собой в качестве единственного судии; это было голое, нетерпеливое, ничем не ограниченное любопытство без тени стеснения, инстинктивное стремление к раскрытию того, что глубоко спрятано, к познанию того, что не ведомо никому.
— Все всегда получается не совсем так, как хочется, — произнес Абель, явно польщенный, особенно оттого, что перед ним, непривычным к похвалам, стояла Джудит. — Всегда не хватает денег, без конца отставания от графика, со всеми приходится сражаться. Не говоря уже о забастовках, по поводу и без оного…
Однако ван Дорен немедленно отвлекался, ежели говорил не он сам. Он окидывал взглядом гостей и официантов, не упуская ни малейшей подробности вечеринки, его реакция выражалась сухими и скорыми движениями головы, словно он каждую секунду подправлял угол зрения и оценивал расстояние; часто кивал, как бы укорачивая услышанные фразы, переводя свое внимание к более явным, чем слова, знакам (нервное потирание рук, на секунду отклонившийся взгляд); вот он взял бокал с подноса проходившего мимо официанта; кратко кого-то поприветствовал; перевел взгляд на окна, будто от него зависят и дневной свет, и состояние атмосферы; потом жестом пригласил Игнасио Абеля проследовать в кабинет; когда коснулся руки гостя, чтобы увлечь его за собой, то вроде бы вспомнил вдруг о Джудит и поманил ее тоже, на ходу приняв решение, в котором не был до конца уверен, но тут же вновь приобнял ее за талию, снова преисполнившись любезности: обратил внимание на то, что бокал ее почти опустел, и властным жестом подозвал официанта, в этот миг лицо его на мгновение расцвело широкой улыбкой, но в следующее мгновение стало совершенно серьезным, далее немного злым, когда он обхватил выше локтя руку Игнасио Абеля сильными вульгарными пальцами. Тот позволил увлечь себя с ощущением чисто физического неприятия и тревоги; не было никакой необходимости в том, чтобы кто-то силком куда-то его тащил; эта рука увлекала его в неведомом направлении с такой же силой, с какой его тело охват