ывало сексуальное влечение, а принятый в неурочное время джин ослаблял контроль над собой, сбитым с толку одной уже фантасмагоричностыо окружения — того пространственного пузыря, в котором он очутился, лишь только горничная распахнула перед ним дверь и он увидел на заднем плане Джудит, машущую ему рукой, словно именно его ожидая; ей было известно, что он придет; неким образом она была частью замысла, включавшего его без его ведома; она шла сменить пластинку на патефоне и обернулась, расслышав звонок в дверь сквозь музыку и голоса собравшихся гостей.
Ван Дорен захлопнул за собой дверь кабинета с несколько большей силой, чем требовалось, а когда уселся напротив них в кресло из металлических трубок с сиденьем из кожи ягненка, положив руки на колени, то всем своим видом выражал удовлетворение танцовщика, без видимых усилий исполнившего сложнейший прыжок. На ткани спортивного покроя брюк руки громоздились как-то кричаще грубо. Звуки вечеринки скрадывались, обостряя в Игнасио Абеле чувство затерянности, потери почвы под ногами; такое чувство, когда в темноте пробираешься по коридору с раскинутыми в обе стороны руками и тебе не удается нащупать ничего, что хоть как-то позволило бы сориентироваться в пространстве. Поддернутые вверх узкие рукава свитера обнажали мускулистые волосатые руки ван Дорена. Часы на левом запястье и браслет на правом — из чистого золота, то и другое ерзает при малейшем движении. За окном, совсем близко — барочные орнаменты и антенны высотки компании «Телефоника»{48}. Джудит, расположившись на огромном диване белой кожи, закурила: скрещенные ноги, одна туфля на высоком каблуке покачивается в воздухе. Бледное солнце октябрьского вечера подсвечивает волосы, ласкает гладкую кожу на скулах и подбородке. Ван Дорен нажал кнопку звонка, не отводя от Джудит взгляда, пока она прикуривала, и теперь не отрывал глаз от ее руки с погашенной спичкой, замершей возле стеклянной столешницы. Вошел официант, ван Дорен велел ему принести пепельницу — одним жестом, торопливо, несколько раздраженно, и это раздражение пробивалось сквозь улыбку, и не потому, что ему не удалось ее изобразить, а потому, что он не намеревался его скрыть. Похоже, он просто не умеет жить без комфортного для себя испуга со стороны любого, кто попадет под руку. Официант заменил недопитую, уже теплую рюмку Игнасио Абеля на другую — запотевший изящной формы перевернутый конус. Джудит смаковала содержимое своего бокала мелкими глоточками, перемежаемыми затяжками сигаретой, далеко отставленной от лица.
— Современная литература — моя страсть, — изрек ван Дорен. — И живопись, как вы, верно, уже заметили, но это другое. Вам нравится Пауль Клее?
Его глаза внимательно проследили за взглядом Абеля — изумленным, недоверчивым, прикованным к пяти небольшим работам Пауля Клее: акварелям и маслу, перейдя потом к висящему поодаль эскизу натюрморта, с высокой долей вероятности принадлежащему Хуану Грису.
— Пауль Клее был моим преподавателем рисунка в Германии.
— Вы учились в Баухаусе? — Теперь ван Дорен искренне, но как бы походя отдавал ему должное. До этого момента, по той или иной причине — то ли из-за какого-то рода опасений, то ли вследствие свойственного ему самомнения, — его почтение было притворным.
— Всего один год, на самом раннем этапе его существования, в Веймаре. Но тогда еще никто и вообразить не мог, что это продлится сколько-нибудь долго или окажется весьма значительным. За несколько месяцев там я ужал больше, чем за всю жизнь.
Однако ван Дорен уже утратил интерес к этой теме. Он спешил, у него слишком много дел сразу: гости, которым нужно уделить внимание, телеграммы, срочные радиограммы — в Европу и в Штаты, новые люди, с которыми нужно познакомиться и дать им оценку, определить калибр, так сказать, а на каждую встречу — считаные минуты. Не двигаясь, не переставая улыбаться, он был уже где-то далеко, подобно тому, кто закроет на секунду глаза и тут же проваливается в сон, а коснись его — тут же проснется. Взгляд его в таком случае уходил куда-то вглубь, далеко от собеседника. Потом напрягутся лицевые мышцы — и в следующее мгновение он уже подхватывает нить, возвращается к тому, о чем говорил.
— Однако живопись — это очень личное удовольствие, даже если ты и получаешь его в музее. Встанешь один перед полотном — и весь мир вокруг исчезает. Живопись требует такой степени погружения, что порой это становится проблемой — для людей активных. Когда вы, например, проводите в неподвижности несколько минут — не испытываете ли вы угрызений совести, не думаете ли о том, что теряете нечто? Разумеется, от созерцания здания можно получать не менее индивидуальное удовольствие, чем от картины. И, как вам наверняка известно, эстетическое переживание усиливается привилегией обладания. У архитектуры же всегда имеется некая публичная часть, доступная каждому, кто окажется рядом: на открытом воздухе, посреди улицы. Какое-то высказывание, утверждение. Как кулаком по столу… — Не отдавая себе отчета, ван Дорен сжал кулак правой руки и потряс им в воздухе. У него была привычка то и дело поддергивать рукава свитера, почти до локтя: сначала один, потом другой — тем самым энергичным жестом, которым нетерпеливо убирает помеху тот, кто намерен работать руками. — Взгляните на эту великолепную высотку— здание компании «Телефоника». Возможно, Джудит уже успела вам поведать, что у нас к ней особый интерес. То есть у моей семьи, через «Американ телефон энд телеграф». Ведь эта высотка нечто провозглашает: «Власть денег», — скажет, наверное, наша дорогая Джудит, симпатизирующая радикалам, как вы уже знаете. И будет совершенно права, ничуть не сомневаюсь, но есть еще кое-что. Это чудо телефонной связи, и того, что даже лучше, чем телефон: радиоволн, ведь им не нужны провода, они переносят слова сквозь атмосферу, путем резонанса вызывая в стратосфере эхо, а потом улавливая отражение. Настоящее чудо для поколения наших родителей, просто волшебство. Однако эта башня говорит еще кое о чем, и вы, будучи архитектором, очень хорошо это знаете: она свидетельствует об успехах и достижениях вашей родной страны, столь же мощных сегодня, как когда-то в эпоху храмов, соборов. Подъезжаешь к Мадриду, и вот она, «Телефоника» — его храм! Высотка с офисами, а также помещение, наполненное аппаратами и проводами, но в то же время — символ, такой же символ, как церковь, древнегреческий храм или египетская пирамида. — Ван Дорен допил последний глоток, прищелкнул языком и кинул быстрый взгляд на циферблат наручных часов, вновь поддернув рукава. Потом придирчиво посмотрел на Джудит: она словно витала в облаках, внимательно разглядывая дым сигареты. Быть может, взаимный их трепет уже ушел в небытие; быть может, когда они выйдут отсюда и развеются алкогольные пары и эффект физического присутствия, ни один из этих двоих о другом и не вспомнит. — Но, как я погляжу, вы в нетерпении. Да и мне не хотелось бы злоупотреблять ни вашим временем, ни моим. Я не забыл, что вы, как и я, кто угодно, но не созерцатель. Полагаю, что вам никогда в жизни не приходилось слышать о некоем Бертон-колледже. Это совсем небольшой университет, элитное учебное заведение примерно в двух часах езды к северу от Нью-Йорка, на берегу реки Гудзон. Красивейшие виды. Кампус вписан в природный ландшафт, как и жилые дома первых колонистов…
— А раньше этот ландшафт принадлежал индейцам, которых первые колонисты оттуда изгнали.
Едва Джудит заговорила, ван Дорен поднял на нее глаза, исполненные вселенской скорби, как бы в изнурении от собственного терпения, и вот эти глаза медленно обводят ее взглядом, руки замерли на полпути к рукавам свитера, а потом взгляд переходит на Игнасио Абеля, словно желая убедиться, что тот является свидетелем его великодушия. Ему бы доставило несказанное удовольствие представить очевидным то, о несостоятельности чего он, вероятно, прекрасно знал: что между Джудит и ним имеется некая фамильярность.
— Как вы наверняка успели предположить, именно в этом месте, едва мы коснулись этой темы, наша дорогая Джудит неизбежно должна была вспомнить об индейцах. К огромному сожалению, исчезнувших. Вы, испанцы, также кое-что в этом понимаете. Однако если Джудит будет так любезна и не станет возражать, я все же продолжу тему Бертон-колледжа. Сейчас леса там полыхают желтым и красным. Вообще-то я не слишком сентиментален и Мадрид мне очень нравится, но я очень скучаю по осенним краскам в том уголке Америки. Джудит вот прекрасно знает, что я имею в виду. Вы ведь еще никогда не бывали в Соединенных Штатах, профессор Абель? Возможно, именно теперь самый подходящий момент. Несколько поколений моей семьи неразрывно связаны с Бертон-колледжем. Когда его, право же, едва не назвали Ван-Дорен-колледжем.
Земли под кампусом были когда-то подарены университету моим прадедушкой. Когда туда пришли англичане, как вам известно, мы уже занимали эти территории. Мы, то есть голландцы. Их Нью-Йорк был сначала нашим Новым Амстердамом, точно так же как нынешняя Мексика когда-то была вашей Новой Испанией.
— Поэтому-то там так много голландских имен, — вставила свое слово Джудит, может, с некоторым раздражением после такого масштабного парада поколений предков, ведь у нее самой в Америке не было никого, кроме родителей-эмигрантов, говоривших по-английски с ужасным акцентом, а между собой обычно громко споривших по-русски или на идише.
— …Рузвельты: чтобы не быть голословным. Упомянем хотя бы кое-каких известных людей из наших соседей. — Ван Дорен расхохотался. — Или Вандербильды. Или ван Бюрены. Вот только наше семейство всегда было скромнее. Ни капли политики, ни на грош финансовых спекуляций. Нас и последний кризис практически не затронул.
— А нас затронул, — сказала Джудит, но ван Дорен решил не обращать на ее реплику внимания.
— Бертон-колледж всегда был любимым объектом нашей благотворительности. Уже есть Ван-Дорен-холл, на сцене которого регулярно даются симфонические концерты, и крыло ван Дорена в университетской клинике, специализирующееся на самых передовых, можно сказать, пионерских методах лечения рака. И уже несколько лет, еще со времен моего отца, существует один проект — наиболее дорогой для меня, поскольку отец очень хотел его реализовать, но скоропостижно умер. Это новая библиотека — Библиотека ван Дорена, Библиотека Филиппа ван Дорена Второго, если быть точным. На нас уже работают несколько архитекторов, но мне не понравился ни один из предложенных ими проектов. Разумеется, решаю не я, но мое слово в Попечительском совете университета довольно весомо, и, в конце концов, именно в моих руках тесемки кошелька…