— То же самое сделали и мы в Испании, всего четыре года назад.
— И каковы результаты? Что вам удалось за это время совершить? Я езжу по вашей стране на автомобиле и, как только покидаю пределы Мадрида, вижу исключительно жалкие деревни. Тощие крестьяне верхом на ослах, козопасы, босые дети. Женщины, сидя на солнышке, ищут в волосах друг у друга вшей.
— Ты преувеличиваешь, Фил. Сеньор Абель может оскорбиться. Ты же говоришь о его стране.
— О части этой страны, — мягко проговорил Игнасио Абель, досадуя на себя самого за то, что не ушел, что продолжает все это выслушивать.
— Вы тратите столько энергии на словесные баталии в парламенте, на разговоры, на смены правительств. Называете себя социалистом, но ведь даже внутри этой вашей партии вы грызетесь между собой! Вы из тех социалистов, которые выступают за парламентаризм, или из тех, кто устроил в прошлом году мятеж с целью совершить в Испании советский переворот?{49} Недавно на дипломатическом ужине я имел удовольствие быть представленным человеку одних с вами взглядов, дону Хулиану Бестейро{50}. Он произвел на меня впечатление истинного джентльмена, но вместе с тем мне показалось, что он витает в облаках. Простите мне эту прямоту: часть моей работы заключается в сборе информации. В вашу страну мы сделали немало инвестиций, и нам бы не хотелось их потерять. Мы намерены прояснить для себя ситуацию: следует ли продолжать здесь работать и вкладывать деньги или более благоразумным решением станет уйти. Верно ли то, что совсем скоро будут проведены новые выборы? В Мадрид я прибыл месяц назад, тогда все газеты пестрели фотографиями членов нового правительства. А теперь я читаю о том, что имеет место очередной кризис и будет сформировано новое правительство. Посмотрите, чего достигла Германия в половину этого срока. Взгляните на шоссейные дороги, на кратное увеличение промышленного производства, на миллионы новых рабочих мест. И ведь вопрос вовсе не в различиях рас, как думают некоторые, не в эффективных арийцах и ленивых романцах. Посмотрите, во что превратилась Италия за десять лет. Видели вы их дороги, новые железнодорожные станции, мощь их армии? Я лишен идеологических предрассудков, дорогая Джудит, это чисто практический вопрос. Меня точно так же восхищают поразительные успехи советских пятилеток. Я своими глазами видел заводы, видел доменные печи, колхозные поля, обрабатываемые тракторами. Десять, пятнадцать лет назад деревня в России была гораздо более отсталой и нищей, чем в Испании. Всего лишь два года назад Германия была страной униженной. А теперь она вновь превращается в первую державу Европы. Несмотря на эти ужасающие несправедливые санкции, которые были наложены на нее союзниками, особенно французами, чья обида по величине сравнима только с их собственной некомпетентностью и коррумпированностью.
— А цена значения не имеет?
— А разве демократии не платят непомерную цену? Миллионы безработных у меня дома, в Великобритании, во Франции. Гниение Третьей республики. Детишки со вздутыми животами и гноящимися, облепленными мухами глазками — прямо здесь, в пригородах Мадрида. И даже нашему президенту пришлось скопировать с Германии и Италии общественные работы гигантских масштабов, а у советского правительства позаимствовать планирование.
— Надеюсь, что он не скопирует заодно и концентрационные лагеря.
— И расовые законы.
— Дорогая моя Джудит, в этом вопросе, боюсь, у тебя неискоренимое предубеждение.
Игнасио Абель не сразу понял, что имеется в виду. Он заметил, что Джудит Белый покраснела и что ван Дорен наслаждается своей хладнокровной запальчивостью, чувством контроля над ситуацией. Абель не был привычен к американской манере комбинировать вежливость с грубостью.
— Ты намекаешь, что мое отвращение к Гитлеру обусловлено тем, что я еврейка?
— Я хочу сказать, что, при всем уважении, на вещи нужно смотреть соразмерно их точным параметрам. У меня нет предрассудков, как ты прекрасно знаешь. Если бы ты пожелала уйти со своего места в университете, я с великим удовольствием и с опорой на свое весьма посредственное суждение немедленно рекомендовал бы взять тебя на работу в Бертон-колледж. Сколько евреев проживало в Германии пару лет назад? Пятьсот тысяч? Скольким из них пришлось оттуда уехать? И если в Германии не хватает места для них всех, то почему же их единоверцы и друзья во Франции, в Великобритании или Соединенных Штатах не торопятся их принять? Скольким русским аристократам и другим паразитам пришлось уехать из страны — по собственной воле или насильно, — когда всерьез началось строительство Советского Союза? А вы, испанцы, разве не принялись вы жечь церкви и не выставили из страны иезуитов, как только была установлена ваша Республика? Сколько немцев выдворили силой с той земли, где они родились, чтобы Бенеш и Масарик в наиболее полном виде получили свою любимую чешскую родину? Да и мы сами, в Америке, не лучше: мы тоже изгнали тысячи британцев — многих и многих колонистов, которые были не в меньшей степени американцами, чем Вашингтон или Джефферсон, однако предпочитали оставаться подданными английской короны. Все это — вопрос пропорций, моя дорогая, а вовсе не частных случаев. Как говорится в нашей стране, there is no such thing as free lunch[18], то есть все имеет свою цену. — Излагая свои мысли, ван Дорен время от времени поглядывал на часы. Разбрасывал мимолетные, как молния, вспышки внимания ко всему, что происходит вокруг, что мелькает во взгляде, в жесте, в самом молчании собеседника. Этот человек, казалось, обладал звериной энергией, проявлявшейся в каждом из его движений и в каждом слове, однако одновременно вынуждавшей его в каждый конкретный момент отчасти находиться где-то еще, сгорая от нетерпения встретиться с другими людьми или ускорить то, что медлит свершиться. В его убежденности сквозила наигранность: можно было заподозрить, что он с той же страстностью мог бы защищать и строго противоположную тому, о чем он говорит, позицию или что, приводя свои аргументы, он делает это, чтобы вызвать у собеседника определенную реакцию, расставить силки, чтобы выяснить всю подноготную, все тайные мысли и намерения.
В кабинете незаметно материализовался слуга в форменном мундире, с подносом в руках, подошел к хозяину и склонился к его уху. У Игнасио Абеля возникло подозрение, что тот явился в заранее оговоренное время, обозначив своим приходом окончание аудиенции. В глазах Джудит он уловил выражение какого-то сообщничества с собой, которого не было и в помине, когда они сюда входили: что-то из прозвучавшего здесь поставило их по одну сторону баррикады, позволив заметить неведомые ранее точки соприкосновения. И то, что она разделяла с ним нечто такое, что недоступно ван Дорену, его не просто радовало — вызывало в нем сильнейшее сексуальное возбуждение, как будто бы они вдвоем, совершенно незаметно для чужих глаз, осмелились на неожиданную телесную близость. Ван Дорен, смотревший на часы и разговаривавший со слугой, был далеко за пределами того, что совершалось между ними. Впрочем, все могло быть вовсе не так, возможно, ничто не ускользнуло от его то ли цинизма, то ли хитрости, от привычки тихой сапой или грубым вмешательством контролировать жизни других людей.
— Вы даже не представляете, как мне жаль, но я вынужден вас покинуть. Незапланированная встреча в Министерстве связи. Сомневаюсь, правда, что министр все еще будет занимать свой пост, когда я туда прибуду… А если серьезно, ту dear[19] Игнасио, сожалею, что нам пришлось затронуть политику. Это неизбежно оборачивается бессмысленной потерей времени, особенно когда есть гораздо более значимые для обсуждения вещи. Джудит, как будет по-испански to cut a long story short?[20]
— Перейти к сути.
— Женщина, достойная восхищения! Переходя к сути, Игнасио: я уполномочен предложить вам место visiting professor[21] на кафедре изящных искусств и архитектуры Бертон-колледжа в следующем учебном году — в осеннем семестре, если это вам подходит и если Университетский городок будет закончен в срок, чего я от всего сердца желаю. А еще мне бы хотелось, чтобы за оставшееся время вы изучили возможность разработки проекта здания новой библиотеки, Библиотеки ван Дорена. Проекту, конечно же, предстоит получить одобрение со стороны board[22], но я могу дать вам гарантии, что в процессе работы вам будет предоставлена абсолютная свобода. Вы — человек будущего, и если проект будущего, как оно вам видится, не совпадает ни с тем, что есть в Германии, ни с тем, что осуществляется в России, то, возможно, вам больше придется по душе проект Америки. А теперь, с вашего позволения, я вынужден вас оставить. Make yourselves at home. Чу» ствуйте себя как дома. Буду ожидать вашего ответа, дорогой Игнасио. A bientot[23], my dear ludith. — Ван Дорен поднялся, отвел обе руки назад и легко скользнул в рукава спортивного покроя пиджака, поданного слугой. В колюще-режущем остром взгляде его глаз, в движении выщипанных бровей тенью промелькнул намек на какую-то скрытую непристойность, как бы предложение для Джудит Белый и Игнасио Абеля воспользоваться комнатой, которую он, оставляя их наедине, собирался покинуть, как будто бы уже предвидел и счел само собой разумеющимся то, чего они сами еще не решились заметить.
7
Джудит Белый — женщина, сидящая за фортепиано, к нему спиной, а когда оборачивается — лицо и кудрявую голову озаряют лучи солнца, клонящегося к закату вечером двадцать девятого сентября 1935 года; это силуэт, прерывающий голубоватый поток света от проектора; это летящий вперед фантазийный почерк, чем-то напоминающий завитки ее волос, на конверте, который Игнасио Абель носит в кармане, возит с собой в багаже то ли беженца, то ли дезертира, владеющего только тем, что при нем, не имеющего ни малейшего понятия, сколько пробудет в пути и вернется ли когда-нибудь в ту лежащую в руинах страну, которую покинул всего-навсего пару недель назад. Джудит Белый — это бурный поток слов, хлынувший на листки того письма, которое Игнасио Абель предпочел бы никогда не получать и которому, быть может, суждено стать последним; в правом верхнем углу: «Мадрид» и дата — чуть менее трех месяцев назад; это письмо не доверили почте, его отдали в руки посланнику, и тот вручил его с хитрым и вместе с тем довольным выражением на лице, с такой гримасой, словно протягивает остро отточенное