Он и думать забыл об ощущении свежести и чуда присутствия рядом с собой желанной женщины, ее чисто женского магнетизма и ее уникальности, трогавшей чем-то таким, что лежит далеко за пределами ее чисто внешней красоты, несколько экзотичной элегантности в манере одеваться или же той естественности, с которой Джудит оперлась о его руку и стиснула ее, когда совсем рядом с ними на скорости пронеслась машина. Уникальность женщины, до которой можно дотронуться, и, внезапно, женщины единственной, живой, до краев наполненной жизнью, казавшейся ему тем разнообразнее и таинственнее, чем меньше он о ней знал, женщины с чужим ему языком, говорящей по-испански с редкостным акцентом, не характерным для всех ее соотечественников, а принадлежащим лишь ей, а еще — особые штрихи только ее привлекательности: очертания век или рисунок крупного, с пухлыми губками, рта. Безнаказанно, без последствий, он ощущал себя живущим в двух мирах. Буря эмоций вчерашнего вечера в Мадриде без всякого чувства вины этим утром обернулась восприятием дома в Сьерре так же, как и окружавшие его образы, пока он вел машину по шоссе на Ла-Корунью: надежная и приятная скорость движения, обращенные вглубь себя мысли. Прозрачность свежего октябрьского утра, каменные дубы и дома, столь четкие в дальней дали, словно вырезаны в алмазе, беззвучное разрастание облаков, сползающих с гор вокруг Эскориала, с отсветом ледяных вершин.
Джудит понравилось слушать музыку из авторадиолы, пока они ехали по Мадриду. С тайным удовлетворением Игнасио Абель прибавлял скорость и крутил ручки настройки только что установленного в салоне радио. Скорость и музыка, казалось, питали друг друга. Перед фарами автомобиля вдаль уходила прямая, как стрела, Ла-Кастельяна, пробегали фасады дворцов и сады за коваными оградами; на брусчатке поблескивали трамвайные рельсы. Ему повезло повзрослеть в эпоху самых удивительных механизмов, более прекрасных, чем античные статуи, более невообразимых, чем сказочные чудеса. Очень скоро все они сговорятся, чтобы способствовать его любви к Джудит Белый. Трамваи и автомобили будут быстро доставлять его к ней, продлевая тем самым короткое время их встреч; телефоны будут тайно доносить до него ее голос, когда он не сможет быть с ней рядом и позвонит ей из дома, прикрываясь рукой и, если кто-то идет мимо, делая вид, что ведет деловой разговор по рабочим вопросам; кинотеатры дадут им приют в иллюзорном гостеприимстве темного зала, когда им захочется укрыться от дневного света; телеграфные пункты работают допоздна, чтобы он смог послать телеграмму, когда его с головой накроет волной нежности. Транспортеры на лентах увозят письма, которыми они вскоре станут обмениваться, и автоматически ставят на них штампы, чтобы конверты с большей скоростью и надежностью преодолевали расстояние. Благодаря новенькому мотору «фиата» он меньше чем за два часа перемещается из одного своего мира в другой. Адела заметила, что тем утром муж говорил больше обычного. Пошел поздороваться со свекровью, с незамужним и тетушками, с какими то еще родственниками, чьих имен он так и не запомнил. С раннего утра семья готовилась к празднованию, отложенному до субботы для пущей пышности, дня ангела дона Франсиско де Асиса. Из кухни доносилось бульканье и запах бульона, основы для главного блюда, сопровождаемое мелодраматическими возгласами доньи Сесилии, которая советовалась с Аделой, со служанками и доном Франсиско де Асисом по следующему вопросу: уже пора сыпать рис или еще подождать? Она опасается, что ее сын Виктор, как уже не раз бывало, опоздает, рис переварится, а ему ведь так нравится ее рис с цыпленком, рис же запросто может перевариться и станет невкусным. В этом семействе не было ничего, что не могло считаться стародавним, уходящим в незапамятные времена, обычаем, что не было бы достойным почитания: каждый раз, когда донья Сесилия готовила свое блюдо — легендарное, по мнению дона Франсиско де Асиса, — практически слово в слово повторялся спор по поводу наиболее подходящего для добавления риса момента, который дон Франсиско де Асис обозначал как «животрепещущий вопрос»: кидать рис в булькающий бульон или еще немного подождать; послать или нет служанку к воротам выглянуть на дорогу, посмотреть, не едет ли сеньорито Виктор из Мадрида; не подождать ли хотя бы гудка ближайшего поезда, подходящего к станции? Игнасио Абель грезил о Джудит Белый, ему даже не требовалось ее вызывать: она постоянно тайно присутствовала в его памяти, так что он здоровался с гостями и подавал реплики как весьма второстепенный актер, который не слишком себя утруждает, исполняя роль. Он слушал обращенные к себе слова, соглашался, нимало не вникая в то, о чем шла речь, совершенствовал способность смиряться и уходить в себя. Когда же наконец появился Виктор — в соответствии с поразительным, почти телепатическим предчувствием донья Сесилия забросила рис в кастрюлю всего несколько минут назад! — ему почти ничего не стоило обменяться с прибывшим рукопожатиями, не выказывая явного неудовольствия.
И даже обманывать не пришлось: он говорил полуправду; Аделе и детям он сказал, что всю вторую половину дня пятницы провел в доме американского миллионера, в данный момент живущего в Мадриде, и что тот сделал ему предложение — поехать в Америку, чтобы прочесть там курс лекций и спроектировать здание.
— Небоскреб? — сразу же спросил мальчик. — Как «Телефоника»?
— Еще выше, недотепа: в Америке небоскребы гораздо выше. Не обзывай брата такими словами.
— Библиотеку. Посреди леса. На берегу очень широкой реки. — Миссисипи?
— Малыш, ты что, думаешь, в Америке других рек нет?
— Эта из «Приключений Тома Сойера».
— Реки Гудзон.
— Той, что впадает в море возле Нью-Йорка.
— Кто-то, конечно, не упустит случая продемонстрировать свои знания географии.
— И ты возьмешь нас с собой?
— Если мама не будет против, сегодня вечером я свожу вас к озеру, на дамбу, что намного ближе, чем Америка.
Он не притворялся. Разговаривать с Аделой и детьми без терзаний по поводу совершаемого подлога или предательства было легко. То, что совершалось в тайной жизни, никак не сообщалось с жизнью этой, лишь отчасти проскальзывая пронизанным солнцем ощущением живой полноты. Его даже не слишком тревожила малоприятная перспектива погружения в семейное торжество в кругу жениной семьи, такое душное для него — в той же степени, в которой затхлым ему казался воздух в помещениях, где они жили: густым от пыли гардин и драпировок, от ковров на полу и фальшивых геральдических гобеленов, с примешанными запахами жаренного в масле чеснока, ладана и других католических благовоний, а также вонью противоревматических притираний и пропитанных пбтом ладанок. Острое ощущение близости другого, невидимого глазом мира, в который он скоро может вернуться, повышало его терпимость, снижало сильнейшее отвращение к этому миру, в котором он прямо сейчас находился, к тому самому, в котором он, несмотря на прошедшие годы, никогда не переставал быть белой вороной, незаконно проникшим в него чужаком. Незамужние тетушки мельтешили за выходившим на юг балконным окном комнаты для шитья. Смеялись, прикрывая рот и склоняясь одна к другой, шепча что-то на ушко; они были заняты вышивкой: украшали простыни и наволочки романтическими узорами по рисункам более чем вековой давности, обводя обмылками трафареты, поблескивавшие не хуже лиц увядших девушек. Игнасио Абель приветственно расцеловал их в щечки — одну за другой, изначально сомневаясь в их числе. Точно к обеду прибудет дядюшка-священник — с волчьим аппетитом, но с мрачным лицом — и будет рассказывать последние новости о разных богохульствах или атаках на Церковь, предрекая возвращение к управлению государством, если, конечно, не врут, что выборы состоятся, тех же, кто в тридцать первом тишком подстрекал народ жечь монастыри; явившийся наконец шурин Виктор, облаченный ради выходных в горах Сьерры в нечто среднее между костюмом охотника и наездника, протянул ему руку с повернутой по диагонали, отчасти вниз, ладонью — жестом, который ему самому виделся спортивным и энергичным: «А, зятек, счастлив видеть». Гладко прилегающие к черепу редкие волосы вздыблены под острым углом надо лбом. Он моложе, чем кажется; его старят вечно нахмуренное, враждебное выражение лица и тень пробивающейся бородки на сальном костистом подбородке, суровость черт, умышленно и старательно практикуемая, — результат его стараний продемонстрировать монолитную мужественность без единой трещины и слабины. Мужественная и очень испанская сердечность шурина вступала в резкое противоречие с его замаскированной подозрительностью к Игнасио Абелю, лишь отчасти имевшей идеологическую подоплеку: он, судя по всему, был вечно настороже, ожидая проявления малейшего признака опасности в отношении чести или благополучия сестры, защитником которой он себя считал, хоть и был на десять лет младше. Адела относилась к нему с безграничной снисходительностью и всепрощением любящей матери, что вызывало у Игнасио Абеля раздражение. При Викторе был пистолет и резиновая дубинка. Порой он приходил к обеду в дом родителей в форменной гимнастерке и портупее центуриона-фалангиста{61}. Адела в таких случаях являла собой саму кротость, бросаясь на его защиту: «Униформа нравилась ему всегда, а пистолет не заряжен». Пожимая Игнасио Абелю руку, Виктор задрал подбородок и глядел тому прямо в глаза, стремясь найти в них признаки опасности, однако ни о чем не догадываясь. Он продемонстрировал собравшимся свой подарок отцу — псевдостаринный томик «Дон Кихота», обтянутый кожей, золоченые буквы на обложке, золоченые обрезы, с иллюстрациями Гюстава Доре. В этой семье царила неутолимая страсть к самым чудовищным вещам: к фальшивым древностям, готическим надписям на пергаменте, роскошным переплетам и мнимым генеалогиям. На фасаде их дома в горах за двумя поддерживающими балкон гранитными колоннами были размещены геральдические гербы обеих фамилий — дона Франсиско де Асиса и его супруги, доньи Сесилии Понсе-Кань-исарес и Сальседо