С работы он приносил детям ставшие ненужными макеты, да и сам рисовал, чтобы те их потом вырезали, кое-какие здания, попавшиеся ему на глаза в международных журналах. Вот вырастут и будут, быть может, вспоминать, что в детстве играли с макетом Баухауса в Дессау и с башней Эйнштейна Эрика Мендельсона: она, похожая сразу и на маяк, и на башню замка, нравилась им больше всего. Однако нельзя сказать, что Игнасио Абель просто снисходил к тому, чтобы развлекать детей, или что проявлял в общении с ними столь похвальное терпение. Дело в том, что свойственная ему любовь к архитектуре сама отчасти выросла из сосредоточенной, с уходом в себя, детской игры. Ему нравилось вырезать и складывать бумагу; сгибаемые уголки пустой картонной упаковки из-под лекарства вызывали у него немедленное тактильное удовольствие: те же чистые, доступные для восприятия подушечками пальцев формы, что доступны и для глаз; те же сходящиеся линии, лестницы, углы. А какое это удивительное изобретение — лестница: идея, столь далекая от всего естественного, природного, пространство, что образуется прямыми углами, всего лишь изломанная линия на чистом листе бумаги, в принципе столь же бесконечная, как и спираль, или как те две параллельные линии, чье определение затвержено еще в школе: <…не имеют точек пересечения, даже если продолжаются бесконечно долго». Такие близкие друг другу, но обреченные никогда не встретиться в силу какого-то страшного проклятия, подобного тому, что обрекло Каина на вечное, до скончания дней, хождение по миру с печатью пепла на лбу. От его чутких и ловких рук, от сумрака слов и детских страхов мгновенными импульсами уходит в глубь времен чувство: как будто двигаясь по очень длинному коридору к светящемуся на другом конце слабому огоньку, он видит мальчика, каким он был сам много лет назад, видит его в комнате с низким-пренизким потолком, склонившегося над тетрадкой, видит, как он медленно ведет по бумаге деревянной ручкой-вставочкой, обмакивая перо в чернильницу, не обращая никакого внимания на все то, что вокруг, на то, что оказывается за пределами узкого круга керосиновой лампы (в подвальное окошко солнце не проникает, в отличие от топота людских ног, цоканья копыт, скрипа тележных колес; вечный гомон уличных торговцев; гнусавые голоса слепцов с их песнями о разбойниках; как-то вечером стук копыт и скрип колес затихли возле их окна, а он даже не поднял голову от своих тетрадок, от вырезанных фигурок; кто-то постучал в дверь, и он, к своей досаде, вспомнил, что матери дома нет, куда-то ушла, и что дверь придется открывать самому: в телеге привезли какой-то куль, накрытый мешками).
Он рисовал маленький домик и говорил своим детям, что это домик для блошек; рядом с ним появлялось дерево, потом автомобиль, немного подальше — мост с арочным пролетом, в точности повторявшим арку Виадука или же ту, которую спроектировал инженер Торроха, чтобы провести дорогу над протекающим в ущелье ручьем в Университетском городке; крытый перрон железнодорожной станции с часами, висящими на балках, — маленькие римские цифры на циферблате с величайшей аккуратностью выводились тончайшим грифелем, способным сломаться от малейшего нажима. С тем же ребячливым удовольствием разглядывал он и макет Университетского городка, что потихоньку рос в одном из помещений технического бюро, являя собой уменьшенную копию того, что было за окнами, с тем только отличием, что там поначалу был не чистый лист бумаги, а пустой участок раскорчеванной и разворошенной земли, откуда пока еще торчали печальные пни тысяч сосен, которые пришлось срубить (мир, к сожалению, не безграничен, и построить хоть что-то, не убрав нечто другое, невозможно). Как Гулливер в Стране лилипутов взирал на крошечный город, в котором шаги его произвели бы землетрясение, так и перед ним был город, что начинался как созданный из бумаги и чернил, клея и картона, а еще деревянных кубиков, и он глаз не мог оторвать от фрагмента мира, уже трехмерного, но пока что не существующего или уже начинавшего существовать, но медленно, слишком медленно. За окнами бюро экскаваторы прокапывали на очищенном участке глубокие канавы, поднимая в зубастых ковшах пни с корнями, что торчали, как голые ветки деревьев, проросших в глубь земли (чтобы строить, нужно сначала срубить деревья и убрать мусор, нужно расчистить и выровнять почву, сделать так, чтобы поверхность земли стала как можно более ровной и абстрактной, словно лист ватмана на чертежной доске). По площадкам и земляным валам муравьями бегали рабочие, они ловко карабкались по лесам, мельтешили в коридорах и будущих аудиториях, штукатуря стены, кладя плитку, заканчивая один ряд кирпича и начиная следующий; истинные короли своих ремесел, эксперты в умении придать истинную форму и объем тому, что начиналось как ни на что не претендующая фантазия в альбоме для рисования; меднолицые мужчины в беретах и с цигарками, прилипшими к губам; мощные грузовики-самосвалы и караваны ослов, подвозящие емкости с известкой и кувшины с водой в переметных сумах; вооруженные охранники обходят по периметру стройплощадку, чтобы отгонять ватаги безработных, которые пытаются проникнуть на стройку и взяться за работу, хоть их никто и не приглашал, или перевернуть или поджечь строительную технику, которая, уменьшая поденную оплату, обрекает работников на голод. Примитивные люди, верящие во второе пришествие, ничем не отличались от этих, только теперь они ослеплены не ожиданием конца света, а коммунистическим анархизмом. Незначительным усилием воли, с помощью своего рационального воображения Игнасио Абель мог увидеть завершенными здания, на лесах которых все еще трудились каменщики и раскачивались краны с электромоторами: красивые кубики из красного кирпича на солнце, продернутые строгим визуальным ритмом оконных проемов на темно-зеленом фоне отрогов Сьерры. Он видел проспекты с раскидистыми деревьями, пока что всего лишь тонкие прутики или же и того меньше — собственными руками вырезанные из картона и приклеенные на тротуары макета фигурки. Сейчас студенты факультета философии и филологии идут к нему по пустырю: здание было сдано в эксплуатацию в страшной спешке, с недоделками (в аудитории, где уже проводятся занятия, слышны голоса рабочих и звуки их молотков), но он своим нетерпеливым воображением видит, как эти студенты приезжают сюда по широким и прямым проспектам на скоростных трамваях, как они гуляют в тени деревьев, лип и дубов, рассеянных то тут, то там группами на зеленом газоне, который когда-нибудь появится на этой израненной земле; эти юноши и девушки — здоровые, сытые, с длинными и сильными костями благодаря содержащемуся в молоке кальцию, — они не только дети представителей привилегированных классов, но и дети рабочих, и все они получили среднее образование в хороших общественных школах, где рациональность знания не проедена ржавчиной религии, а успехи в учебе имеют вес гораздо больший, чем богатство и происхождение. Бурлению испанской крови он неизменно предпочитает эффективность сока растений; политике — ботанику; пятилетним планам — планы оросительных систем. Известковые отроги гор, в которые практически со всех сторон света, кроме запада, упирается Мадрид, напоминают ему пустыни религиозных фанатиков. Водопровод, трамваи на электрической тяге, деревья с широкими густыми кронами, хорошо проветренные пространства. «Абель, для вас социальная революция — вопрос общественного строительства и паркового искусства», — как-то раз сказал ему Негрин, и он ответил: «А разве для вас — нет, дон Хуан?» Он почти различал там свою дочь, какой она будет через несколько лет, словно нарочно созданная именно для этого факультета — философско-филологического, видел ее энергичной и взрослой, такой же уверенной, как и сейчас, видел, как она выпрыгивает из трамвая в туфельках на каблучках, в носочках и с книжками под мышкой, видел локоны под надетым набекрень беретиком, ее расстегнутый плащ, видел ее похожей на этих вот девушек, пока еще очень редко встречающихся среди студентов-мужчин. Будущее не как туман неведения или проекция безумных желаний, не как гадание на картах или по линиям руки, не как зловещее ремесло разного рода предсказателей конца света или рая на земле. Будущее предначертано синими линиями чертежей и макетов, к которым приложил руку он сам, с его любовью к вещам, что можно создать руками, изобразить при помощи циркуля и рейсфедера, а потом вырезать ножницами, слушая звук стали, рассекающей плотную бумагу. Высшее эстетическое наслаждение — мгновенное визуальное восприятие. Увидеть нечто завершенное, окинуть взором в один миг, понять глазами, почувствовать пальцами форму. Игнасио Абелю нравятся деревянные кубики его детей, нравится типография сборников Хуана Рамона Хименеса, нравится поэзия прямых углов Ле Корбюзье. Пустынные окрестности Мадрида для него — чистый ватман на чертежной доске, на которой можно спроектировать целый город, гораздо больший, чем кампус. Прямые перспективы, что уткнутся в горизонт Сьерры, линии проводов над трамвайными рельсами и электрических кабелей, рабочие районы, застроенные домами с белыми фасадами и большими окнами, окруженные садами. В той же степени, в которой он не доверял суетности слов, горячим и ядовитым испарениям споров, он любил конкретику действий и вещи, которые можно потрогать руками, вещи, сделанные добротно. Школа со светлыми и удобными классами, с просторным двором для игр на переменах, с отлично оборудованным спортзалом; прочный и красивый мост; рационально продуманное жилье с водопроводом и ванной комнатой — более действенных способов улучшить жизнь он не знал.
Он создал несколько вещей, которые можно измерить, пощупать, которые обладали несомненным и скромным присутствием в объективной реальности, которые могли бы воплотиться в жизнь при наличии терпения и расторопности. Как жаль, что времени у него не хватало, что не было у него ни рационального понимания, ни хладнокровия, ни куража, чтобы осуществить то, что пока лишь мелькало во сне, в домашних набросках — дом, в котором он и Джудит Белый заживут одновременно и в этом мире, и отделенные, спасенные от него, и библиотека на опушке леса, возле великой реки. Человеческие фигурки, его руками расставленные по макету для масштаба, он видел живыми, увеличенными до размеров обычных людей: юных мужчин и женщин в одежде спортивного покроя с портфелями и книгами, видел в них собственных детей через несколько лет, в будущем столь близком, как будто стоило поднять голову от чертежной доски — и вот оно, по ту сторону окна. Единственное, что его беспокоило, так это нетерпеливое желание, чтобы все шло быстрее, как в тех кинолентах, где на зрителя движется поезд и над мордой локомотива или при головокружительном вращении колес надвигаются, а потом убегают назад названия городов и даты событий, и время там идет так быстро, что здания вырастают прямо у тебя на глазах, а герои картины не стареют и их энтузиазм не тускнеет. Как-то раз Хуан Рамон Хименес в беседе с ним рассуждал о «неторопливой спешке» и «вкусной работе». Он же страстно хотел увидеть готовыми клиническую больницу и медицинский факультет, естественнонаучный факультет, архитектурную школу, столь уже близкую к завершению; хотел, чтобы та вон пустошь, изрезанная шрамами рвов и поросшая густым кустарником, прямо сейчас превратилась в спортивное поле; чтобы печальные прутики саженцев выросли бы скорее и превратились в раскидистые деревья, даруя немного тени в засушливой пустыне Мадрида (прежние деревья предварительно спилены, прежние стены уже разрушены кирками и экскаваторами, однако очень скоро нанесенные земле раны затянутся, и память о том, что здесь было прежде, исчезнет). Какое мучение — медлительность строительных работ, как выводит его из терпения все, что связано с оформлением документов, с человеческим трудом, необходимым всегда и вез