Драгоценный Игнасио надеюсь что сейчас когда ты читаешь эти строки у тебя все хорошо. Твои дети и я с Божьей помощью в порядке и спокойны что по нынешним временам уже немало. Впрочем ты кажется не очень стремишься получить известия от нас. В телеграмме содержится краткая просьба простить за дни ожидания, а также инструкции относительно поезда, времени отправления и пункта назначения, где его встретят. Письмо было написано и послано уже почти три месяца назад и нашло его в этом нью-йоркском отеле благодаря цепочке случайностей, не вполне поддающейся объяснению, как будто его в настойчивых поисках адресата вела та самая плотная злоба, что дышит в написанных там словах (злоба или что-то еще, что пока он предпочитает не называть или просто не умеет сделать это). Уже ничто не осталось таким, как было, и нет причин думать, что жизнь после всех потрясений вернется к своему прежнему течению. Письмо, отправленное в Мадрид из деревни в горах, теряется по дороге и достигает адресата не через два дня, а через три месяца, пройдя через один из парижских филиалов Красного Креста и испанское почтовое отделение, где кто-то несколько раз пометил его штампом «По указанному адресу не проживает».
Так мало времени надо было провести вне своего дома в Мадриде, чтобы сделаться там чужаком. Я вижу конверт под зажженной лампой на прикроватной тумбочке в сумрачной комнате с окнами во двор, которую регулярно наполняет шум поезда на эстакаде. Игнасио Абель в очередной раз собирает раскрытый на кровати чемодан и бреется аккуратнее, чем в последние дни, потому что знает, что его ждут, что около шести вечера на перроне будет кто-то, кто постарается различить его лицо среди лиц пассажиров, сходящих с поезда на станции со странным германским названием, которое теперь напечатано на его билете: «Райнберг». Он сойдет с поезда, кто-то будет его ждать и, произнеся его имя, вернет ему часть отмененной жизни. Ему очень важно не отступать, не падать духом, держаться за каждую каплю внутреннего сопротивления разрушительному воздействию одиночества и множества перемещений, так же как держатся за ненужные на практике детали, рисуя проект здания или вырезая и полируя деревянный чурбан для макета. Нужно бриться каждое утро, даже если не останется мыла, лезвие затупится, а помазок из барсучьей шерсти облысеет, растеряв волосок за волоском. Нужно стараться, чтобы на воротнике рубашки не было темных следов. Но сорочек у него всего три, и они от частой стирки быстро изнашиваются. Треплются манжеты и воротник, те места, что больше всего подвержены трению, соприкасаясь с раздраженной или потной кожей. Мочалятся края брюк, истончаются шнурки на ботинках, так что в какой-то момент, когда завязываешь бантик, один из них рвется. Сегодня утром он застегивал рубашку и обнаружил, что одной из пуговиц недостает, она потерялась, но даже если б он ее и нашел, не сумел бы пришить. Я вижу Игнасио Абеля, как видел бы самого себя: с его маниакальным вниманием ко всем деталям, неизменной жаждой зафиксировать все и вечным страхом упустить что-то решающее, с его печалью о быстротечности времени и его тягостной медлительности, когда оно превращается в ожидание. Он похлопывает себя по щекам после бритья, нанося немного лосьона из почти пустого флакона, который путешествует с ним с тех самых пор, как он покинул Мадрид, и я замечаю прикосновение его пальцев на своем лице. В разъездах вещи портятся или теряются, и некогда заменить их или не знаешь ни как, ни сколько дней осталось до достижения конечной точки пути, на сколько еще должно хватить денег, которых остается все меньше: меньше банкнот в бумажнике, меньше монет, что мешаются в карманах с мелочовкой из других стран, с вещицами, которые хранишь без видимой причины и которые в конце концов теряются в пути: жетоны на метро или для телефона-автомата, билет на поезд, почтовая марка, которой не довелось воспользоваться, билет в кино, где пережидал дождь и смотрел фильм, не понимая, что говорят герои. Я хочу перебрать все эти вещи, как это часто делает и он, возвращаясь по вечерам в свой номер, где методично опустошает карманы, выкладывая их содержимое точно так же, как выкладывал мелочовку на письменный стол в своей квартире в Мадриде и в своем кабинете в Университетском городке{4}; хочу почувствовать дно карманов Игнасио Абеля подушечками его пальцев, коснуться подкладки его пиджака, ленты внутри шляпы; услышать бесполезный звон ключей в кармане плаща — тех, что от его мадридской квартиры; узнать каждый предмет и каждую бумажку, которые он выкладывал на прикроватную тумбочку и на комод в номере отеля и которые наверняка взял с собой, спеша на Пенсильванский вокзал, и те, что могли там остаться и тогда будут выброшены в мусор горничной, которая заправляет кровать и открывает окно, чтобы впустить в комнату октябрьский воздух с запахами копоти и реки, с парами прачечной и жирной кухни: те мимолетные вещи, на которых запечатлен некий факт, оставило свой след некое мгновение — название кинотеатра, чек из кафе быстрого питания, листок из календаря, на котором с одной стороны — точная дата, а с другой — накорябанный в спешке номер телефона. В ящике стола в своем кабинете, неизменно запертом на ключ, он хранил письма и фотографии Джудит Белый, а еще всякие мелочи, которые имели к ней отношение или принадлежали ей. Коробок спичек, губная помада, картонная подставка из кабаре отеля «Пэлас» со следом от фужера, из которого пила Джудит. Душа людей — не в их фотографиях, а в тех вещицах, к которым они прикасались, на которых было тепло их пальцев. Надев очки для чтения, он нашел ее фамилию в набранных мелким шрифтом колонках телефонного справочника Манхэттена, разволновался, когда узнал ее имя среди стольких имен незнакомцев, словно увидел в толпе родное лицо, услышал ее голос. Похожие фамилии затрудняли поиски: Белл, Белли, Белей. В одной из деревянных телефонных кабинок, выстроившихся в ряд в глубине фойе отеля, он назвал номер, написанный рядом с фамилией Белый, и с замиранием сердца слушал гудки, страшась положить трубку в тот самый момент, когда ответят. Но оператор сказала, что номер не отвечает, и он так и остался в кабинке с трубкой в руке, пока раздраженный стук в стекло не вывел его из задумчивости.
Требуется неукоснительная точность. Реальность не терпит неопределенности. Игнасио Абель несет в чемодане свой испанский диплом архитектора и еще один, подписанный в Веймаре в мае 1924 года{5} профессорами Вальтером Гропиусом{6} и Карлом Людвигом Россманом. Он знает ценность четких измерений и расчетов сопротивления материалов, баланса противодействующих сил, обеспечивающих зданию устойчивость. Интересно, что сталось с инженером Торрохой{7}, с которым он так любил беседовать о физических обоснованиях строительства, узнавая от него захватывающие подробности о конечной бессодержательности материи и безумном мельтешении частиц в пространстве? Из черновых набросков в тетради, которую он носит в одном из карманов, так ничего и не выйдет, если они не подвергнутся облагораживающей дисциплине физики и геометрии. Как там говорил Хуан Рамон Хименес{8}, какие слова, похожие на квинтэссенцию трактата по архитектуре? «Беспримесное, острое, обобщенное, меткое». Игнасио Абель выписал эти слова на листок и зачитал их вслух во время прошлогодней лекции в Студенческой резиденции{9}7 октября 1935 года. Ничто не происходит в абстрактном времени и в пустом пространстве. Арка — линия, прочерченная на листе бумаги, и решение математической задачи; вес, преобразованный в легкость комбинацией разнонаправленных сил; визуальная спекуляция, которая превращается в пригодное для жизни пространство. Лестница — искусственная форма, такая же необходимая и такая же чистая, как спираль морской раковины, такая же естественная, как разветвление прожилок на листе дерева. В том месте, где Игнасио Абель еще не бывал, на вершине лесистого холма возникнет из ничего белое здание библиотеки, уже существующее в его воображении и набросках в его тетрадях. Под металлическими арками и стеклянными сводами Пенсильванского вокзала, в воздухе, смешанном с пылью и дымом, в подрагивающем от гула сводчатом пространстве часы показывают точное время: минутная стрелка только что дернулась в быстром, едва заметном для глаза спазме и показывает теперь без пяти четыре. Билет в левой, слегка вспотевшей руке Игнасио Абеля — его пропуск на поезд, отходящий ровно в четыре с перрона, который он еще не нашел. Во внутреннем кармане плаща лежит паспорт: этим утром он был на прикроватной тумбочке, рядом с бумажником и открыткой, уже подписанной и с приклеенными марками, которую он потом забыл бросить в ящик в вестибюле отеля и сейчас несет в кармане пиджака вместе с тем письмом, которое он так и не решился разорвать на мелкие клочки. Двое детей самого трудного возраста воспитываются без отца да еще в такие времена в которые нам выпало жить, а я должна ставить их на ноги одна. Открытка: раскрашенная фотография Эмпайр-стейт-билдинга, вид в вечерней темноте с рядами горящих окон и пришвартованным к его сияющей стальной игле дирижаблем. Будучи в поездках, он каждый день отправлял детям открытки. И он поступает так же и в этот раз, хотя и не знает, достигнут ли они адресата; он пишет их имена и адрес, словно повторяя заклинание, как будто этой упрямой настойчивости в отправлении открыток будет достаточно, чтобы они не затерялись, будто это — импульс и меткость, с которой запускаешь стрелу, или мелочная злоба, с которой его жена в письменном виде перечисляла одну за одной все свои жалобы. Дорогая Лита, дорогой Мигель, это самое высокое здание в мире. Я бы хотел увидеть Нью-Йорк с неба, вместе с вами поднявшись на дирижабле.