ольших количествах применяемой ее отцом для облегчения ревматических болей. С площадки слышится гомон знакомых голосов, знаменующий коллективную радость семьи Понсе-Каньисарес-и-Сальседо от общего сбора в одном помещении. Прежде чем пройти в гостиную, Игнасио Абель быстро шагает по коридору в направлении спальни, но, заметив в детской свет, заходит поцеловать детей на ночь. И здесь он в первый раз видит в своем доме пистолет: его сын, обхватив рукоятку слабыми руками, щурит глаз и неловко целится в зеркало, следуя жизнерадостным инструкциям дяди Виктора, на котором все та же синяя рубашка с портупеей под спортивного покроя курткой.
15
Стоя за спиной у Мигеля, дядя Виктор поддерживал его вытянутые руки: пистолет был слишком тяжел, держать его на весу мальчику было не под силу; изображая опытного инструктора, дядя советовал расставить ноги и разглагольствовал о том, что поза должна быть устойчивой — в противном случае при отдаче можно потерять равновесие, — и о том, что не следует верить всяким киношным выдумкам, что якобы на курок нажимают, когда пистолет возле бедра — куда там! — его непременно нужно поднять на уровень глаз, чтобы прицелиться, и держать крепко, обеими руками; двенадцатилетнему мальчишке он кружил голову тем, что с огнестрельным оружием накоротке. Тот дядя Виктор, которым Мигель все больше восхищался по мере того, как подрастал, и все больше видел в нем воплощение романтической мужественности, тем более в последнее время — с тех пор, как в дяде Викторе завершилось внешнее преображение, начало которому, по всей видимости, было положено несколько лет назад, однако Игнасио Абель этого не заметил то ли по той причине, что не обращал на шурина внимания, достаточного для отслеживания всех перипетий его столь переменчивой никчемности, то ли оттого, что изменения эти поначалу протекали неспешно, то ли благодаря его тщательной маскировке своих связей с политическим подпольем, то ли в силу бесхребетности по молодости лет. Поначалу некая общая неопределенность постоянно и надежно укрывала его столь часто меняющиеся устремления, в которых если и можно было найти что-то общее, то лишь отсутствие практичности да еще то, что Адела неизменно встречала их со всепрощающей снисходительностью, если не с проблесками энтузиазма. Брат ее, конечно, большой фантазер, но дорогу свою, раньше или позже, обязательно найдет; он же был таким слабеньким в детстве, провел прорву времени в горном санатории, в Сьерре, и это, конечно же, не могло не сказаться на характере и не стать главной причиной отставания мальчика в учебе — и в младшей школе, и в средней, но он-то в чем виноват? Ну и вот, с такой предысторией разве было можно ждать, что родители и старшая сестра не будут с излишней порой снисходительностью или чрезмерной опекой обращаться с ребенком, который из-за слабых легких столько времени провел на больничной койке или в санатории один-одинешенек? Какое-то время он проучился на юридическом факультете, но, по всей видимости, учебу то ли бросил, то ли был вынужден несколько раз брать академический отпуск; в итоге на очередном курсе он решил, что юриспруденция — материя слишком сухая и что лучше бы сдобрить ее дополнительными курсами по философии, которые, по мнению его старшей сестры, гораздо лучше сочетаются с литературными или же, говоря более общо, артистическими наклонностями Виктора, хотя дон Франсиско де Асис, «в глубине души оставаясь при своем глубоко частном мнении», как он говаривал, подозревал, что такое образование, предпочитаемое барышнями, слабо сопрягается с истинно мужской профессией. Постоянные недомогания и вынужденная неподвижность привели к тому, что в Викторе с ранних лет проявилась склонность к чтению и грезам. Театр и поэзия оказались этой мечтательной душе намного ближе, чем сухие положения законов; несомненно, он окончит курс с блестящими оценками и, что тоже весьма вероятно, пройдет по конкурсу на какую-нибудь государственную должность, и это позволит ему располагать свободным временем в той степени, что он сможет развить свои артистические дарования, не рискуя остаться без куска хлеба. Тоненькие поэтические сборники, исполненные в скупом типографском стиле журналов «Индисе»{84} или «Ревиста де оксиденте»{85}, занимали гораздо больше места в творческом беспорядке его прокуренной комнаты, чем толстые юридические фолианты, некогда штудируемые столь усердно, что мать его, донья Сесилия, высказывала не лишенные мелодраматизма опасения: такое напряженное изучение тысяч страниц, набранных мелким шрифтом, подорвет, безусловно, здоровье и испортит зрение, и выражала беспокойство по поводу того, что неумеренная приверженность сына к сигаретам вконец разрушит его легкие, вернув его в тот недоброй памяти санаторий, где мальчиком бедняге пришлось провести немало печальных лет. Вроде бы он начинал писать стихи, хотя в силу природной застенчивости и присущего юноше перфекционизма не решался показать их даже сестре, при этом рассказывал, что несколько его стихотворений вскоре можно будет прочесть на страницах журнала «Крус и райя»{86}, потому как стихи его понравились Бергамину, и в «Ла Гасета литерария»{87}, поскольку их с восторгом принял — да что там, чуть не с руками не оторвал — Хименес Кабальеро{88}; а потом утверждал, что в журналах подобного калибра напечататься трудно, если кто-нибудь не замолвит за тебя словечко, так что в определенном смысле для начинающего поэта гораздо лучше ограничиться более скромными, но наделе существенно более надежными притязаниями, выбрав журналы не столь известные, зато гораздо более престижные, которые читает более утонченная публика. Несколько его стихотворений все же было опубликовано, но их выход в свет так задержался, что в процессе ожидания этого события Виктор успел разочароваться в поэзии и страстно увлечься театром, причем никто в точности так и не узнал, каким именно, хотя, с другой стороны, уж точно не низкопробными коммерческими постановками — наверняка новейшими течениями с их дерзким освещением и оригинальным музыкальным сопровождением, с неожиданными сценическими эффектами. С риском для своего по-прежнему некрепкого здоровья зимой на несколько недель он уединился в их семейном доме в Сьерре, чтобы писать там пьесу — социальную драму в стилистике символизма. Черновые наброски драмы на этот раз он решился отдать на суд Аделы, умоляя ее о двух вещах: во-первых, как он выразился, чтобы она, не щадя его, с абсолютной честностью указала на все обнаруженные недостатки и чтобы ни под каким предлогом не показывала текст мужу — человеку без малейшего понимания литературы, не интересующемуся ничем, кроме своей стройки, что и не удивительно: чего еще можно было ожидать от вчерашнего каменщика? Он поведал сестре по секрету, что имеется далеко не нулевая вероятность того, что, как только пьеса будет окончена, ее поставит Сиприано Ривас Шериф{89}. Наброски в силу своей фрагментарности слабо давали хоть какое-то представление, впрочем, его вдохновенное увлечение театром вскоре иссякло: то ли по причине жестокости зимы в полупустой горной деревушке в едва прогревавшемся дровами студеном доме, то ли вследствие того, что перспективы театральной постановки внезапно предстали перед ним весьма сомнительными с учетом неотесанности публики и слепоты импресарио, заинтересованных исключительно в самых надежных, без малейшего риска, инвестициях в хорошо известных авторов. А разве Гарсия Лорка не выставил себя на посмешище с этой своей донельзя поэтической пьеской, где актеры выходят на сцену в костюмах бабочек, кузнечиков и сверчков на потеху партеру, откуда звучат безжалостные шуточки? В конце концов, сочинение пьесы разве не самая замшелая и предсказуемая составляющая театра? Обедать в дом сестры Виктор являлся с немецкими и французскими театральными журналами, изобилующими фотоснимками, запечатлевшими смелую игру светом и тенью на сцене и портреты актеров с обильным гримом на лицах, после чего благополучно эти журналы у нее забывал, никогда больше о них не вспоминая. «В конце концов, языками он не владеет, так что текста не разумеет», — сухо прокомментировал ситуацию Игнасио Абель, и в этом комментарии явственно звучал сарказм, ранящий Аделу тем сильнее, что в глубине души она и сама знала или хотя бы догадывалась, что так оно и есть. Глядя на брата, она думала, что ей бы очень хотелось не замечать того, что совершенно точно — в этом она была вполне уверена — видел ее муж: мягкость в движениях, соотносимую со слабостью характера, с тем, как он безоглядно и внезапно увлекается первым попавшимся на глаза, о чем вскоре с легкостью забывает, что по-настоящему его ничто не цепляет, не пробуждает желание заняться чем-то стоящим — чем-то реальным, что можно воплотить в жизнь. В этом, признавал с горечью в сердце приговор природы дон Франсиско де Асис, его единственный наследник мужского пола пошел скорее в Сальседо, чем в Понсе-Каньисаресов. И вот, когда всем стало казаться, что Виктор, несмотря ни на что, вот-вот окончит оба факультета, после длительного и таинственного затворничества наедине с книгами, когда из-за недосыпа и злоупотребления курением вновь подверглись риску его легкие, неожиданно выяснилось, что на юридическом факультете он в очередной раз взял академический отпуск, при этом настолько увлекся философией, что даже не подумал сообщить о своем решении родным. К тому времени он остро осознал насущную задачу: начать зарабатывать себе на жизнь — ему ведь уже стукнуло тридцать, и в таком возрасте он считает недостойным жить за счет отца, так что лучше уж перейти на вечернее обучение, а по утрам он станет трудиться в патентном бюро, имевшем некое отношение к одному его другу — тот то ли его владелец, то ли совладелец, этого никто так и не понял, однако всем было ясно, что друг-то самый что ни на есть настоящий, такой, на кого можно во всем положиться, ведь своему новому сотруднику тот предложил весьма солидную должность с высокой оплатой. За ужином Игнасио Абель, склонив голову, выслушал объяснения Аделы по данному поводу, но не успел сформулировать никакого саркастического замечания, как его супруга, проникнутая мягкосердечием вечной братниной защитницы, немедленно почувствовала себя уязвленной в самое сердце. Излагая мужу новые перспективы карьеры Виктора, она обнаруживала их ничем не подкрепленную несостоятельность, и это побуждало ее с новой силой бросаться на его защиту. «Правда? Дядя Виктор станет изобретателем?» От наивного вопроса Мигеля на лице отца появились первые признаки зарождающейся улыбки — намек на нее в уголках рта, и Адела тут же испугалась долженствующего последовать вслед за этим язвительного комментария, выставляющего брата на посмешище перед детьми: когда-то он намеревался стать адвокатом и, как Перри Мейсон, защищать несправедливо обвиненных людей, в другой раз — писать сценарии кинофильмов, в каковом случае он запросто — раз плюнуть — проведет обоих своих племянников на киностудию, чтобы те собственными глазами поглядели, как снимают кино, и смогли бы поздороваться с киноактерами. Однако Игнасио Абель промолчал, не стал озвучивать свой убийственный комментарий, никак, однако ж, не с