я на лежащий в кожаной кобуре пистолет, как будто не будучи вполне уверенным, что кара не падет и на его голову.
Он смотрел Мигелю в глаза, а мальчик не опускал взгляда, медленно пятясь к зеркалу платяного шкафа, в котором всего несколько секунд назад видел себя героем киноленты и даже лучше, потому что пистолеты в кино — ненастоящие. В какой-то момент ты преступаешь черту, и уже нет спасения: избавиться от подлости теперь невозможно. Огромный, нависнув над сыном, он поднимает правую руку и еще может ее опустить, не совершив ничего; он еще может выйти из комнаты, громко хлопнув дверью, и, насколько это возможно, сменить выражение лица в те секунды, когда будет идти по коридору, чтобы в конце пути с угрюмой обреченностью присоединиться к семейному торжеству; он может наорать на шурина Виктора, выгнать его из дома, заявив, что, если тот хочет еще хоть раз здесь появиться, ему придется засунуть куда подальше пистолет и эту синюю рубаху. Но сделал он вовсе не это. Не избавил себя ни от будущего стыда, ни от низости сокрытия от Джудит Белый этого акта насилия, который она никогда бы не простила, который заставил бы ее увидеть в этом поступке тень того, кто ей вовсе не знаком. Но сделал он другое: он поднял-таки руку и не остановил ее. Разумом следил, как она опускается, прорезая воздух, эта рука с раскрытой ладонью, эта его рука, и она — орудие насилия: она тяжела, как камень, ладонь куда шире и тверже, чем лицо мальчика. И вот он наносит удар, ощутив жжение на ладони вкупе с жаром стыда, заливающим щеки. От этого удара лицо сына уходит к стене. Наполнившиеся слезами глаза смотрят снизу вверх, будто из глубокой норы: паника, родившаяся несколько секунд назад, вытесняется возмущением, щека горит алым, по центру коротких штанишек расползается пятно, по тоненькой ноге течет струйка. Поворачиваясь, чтобы выйти из комнаты, он понимает, что свидетелем этой сцены стала его дочь: не двигаясь, она молча стоит возле парты с разложенными на ней учебниками и тетрадками.
16
Одиночные выстрелы свежим майским утром в напоенном лесными ароматами воздухе: усыпанный лиловыми цветами тимьян, розмарин, ладанник с хороводами белых лепестков вокруг желтых тычинок в обрамлении блестящих листьев. Выкорчеванный пару лет назад, когда готовили площадку под строительство Университетского городка, лес прорастал на вырубках, вокруг брошенных недостроенных зданий, на пустых выровненных площадках, которые так и не стали спортивными полями. Свист пролетающих пуль, так напоминающий крик ласточки; похожие на хлопки праздничных петард выстрелы — где-то вдалеке, поверх перестука пишущих машинок и распахивающихся в техническом отделе окон, из которых выглядывают чертежники и машинистки в стремлении понять, откуда доносятся звуки стрельбы, и ими движет не страх, а любопытство. Все еще чистый, напоенный лесными ароматами воздух, пустые пепельницы и корзины для бумаг, ярко-красные губы и ногти секретарш. Утренние часы он любил: впереди весь день, еще не разменянный, рабочий настрой пока не потрачен усталостью или скукой. В наступившей суматохе почтовый курьер, должно быть, отвлекся, и почта теперь запаздывает, но он придет — обычной неторопливой походкой, с напыщенным и одновременно услужливым выражением лица и большим подносом в руках, а когда, церемонно попросив разрешения, он войдет в кабинет, в груде деловых писем Игнасио Абель увидит, возможно, конверт, надписанный почерком Джудит Белый. Едва расставшись, они начинали друг другу писать. Стремились положенными на бумагу словами залатать прореху во времени, проживаемом порознь; продлить беседу, от которой никогда не устают, перечеркнуть тоскливую финальную точку каждого свидания. Еще одна череда выстрелов, но теперь не пистолетных, а из ружей. В какой момент его слух стал привыкать, научившись различать разные типы стрельбы? Лучше сделать вид, словно ничего и не слышал: не отрывать глаз от письменного стола, от чертежной доски, не оставлять свободной ни минуты рабочего времени: диктовать письма, принимать телефонные звонки, прилагать все усилия к тому, чтобы стройка не останавливалась; он велит секретарше вернуться к пишущей машинке, к своей работе, а не распространять слухи о перестрелке по всем кабинетам бюро; он позвонит в полицию, попросит прислать подкрепление и усилить охрану объекта, впрочем, намного действеннее было бы позвонить напрямую доктору Негрину, чтобы тот пустил в ход свой политический вес, свою неуемную энергию. Теперь, когда анархисты из НКТ вознамерились вновь организовать забастовку, стройке требуется существенно больше охранников — дневных и ночных.
С Негрином следовало поговорить уже давно, но он все оттягивал. Нужно было сообщить, что на следующий учебный год его приглашают в Америку, но он так этого и не сделал; нужно было узнать, что тот об этом думает, раньше, чем принять или отклонить приглашение, а он до сих пор так ничего ему и не сказал; теперь уже впору было говорить, что решил принять приглашение, а он все молчит, так и не запросив официального разрешения. Впрочем, с Аделой и детьми он тоже еще не поговорил, но по почте, в узком конверте цвета слоновой кости, уже пришло официальное приглашение из Бертон-колледжа; увидев этот конверт на подносе с корреспонденцией, он поспешил убрать его в карман, а потом в ящик письменного стола, под ключ, отправив его туда же, где хранились письма и фотографии Джудит; давал уклончивые ответы на вопросы детей об обещанном путешествии: о спальном вагоне ночного экспресса в Париж, о морском путешествии через Атлантику, о скорых поездах, о небоскребах Нью-Йорка, о ресторанах — автоматах самообслуживания, о которых Лита собрала кучу сведений, обратившись к энциклопедиям и иллюстрированным журналам. Он оттягивал неприятный момент, когда будет вынужден выдать детям заранее продуманные отговорки, прекрасно понимая, что сам поставил себя в затруднительное положение с необходимостью прибегнуть ко лжи, когда несколько месяцев назад пообещал то, о чем никто не просил. Думал предложить целый ряд аргументов: детям-де нельзя пропустить учебный год; платить ему, как выяснилось, будут существенно меньше, чем представлялось вначале; к тому же нет никакой уверенности, что он действительно получит заказ на проектирование и строительство библиотеки (той, что задумана на лесной опушке за океаном: пока что — только размашистые линии эскизов на альбомном листе, не более чем намек на формы, которым, вполне возможно, не суждено воплотиться в жизнь, все это пока что так же поставлено на паузу, как и его будущее). Ему предстоит узнать, что ложь — кредит, за пользование которым в кратчайшие сроки набегают немалые проценты: очередная ложь срок пролонгирует, но под еще более драконовский процент, оставляя лгуна на милость все более нетерпеливых кредиторов. Работы на стройке шли медленнее, чем планировалось (все с таким трудом, так неспешно: завязшие в разных кабинетах согласования, механизмов не хватает, а те, что есть, требуют ремонта, средства разгрузки и транспортировки — примитивные, рабочие еле шевелятся на солнцепеке, на головах — носовые платочки с завязанными уголками, дышат с трудом, через нос, чтобы не выронить изо рта слюнявую цигарку, искоса, с опаской, высматривая возможных убийц с револьверами); и хотя забастовка строительных рабочих пока не развернулась в полную силу, уже ясно как белый день, что к октябрю Университетский городок сдан не будет. Разве, уехав до сдачи объекта, он не подведет Негрина? Мало того, Джудит Белый была уверена, что в Америку он едет один, без семьи. Игнасио Абель ничуть не кривил душой, уверяя ее в том, что хочет этого не меньше ее. Однако не стал разубеждать ее в том, что жена и дети уже поставлены в известность относительно твердо принятого им решения. Да это и ложью-то в полной мере назвать нельзя — всего лишь отложенная на потом правда: рано или поздно, но неизбежно ему придется начать нелегкий разговор с домашними, и разговор этот так явственно, до малейших подробностей, разворачивался в его воображении, что будто бы уже и состоялся (серьезное вытянувшееся личико Мигеля, разочарование на лице Аделы, раздосадованный, но полный непоколебимой веры в него взгляд дочки); так бывает, когда слышишь звон будильника, но не просыпаешься, и тебе снится, что ты встал с постели и даже принял душ, и этот сон дарит тебе еще несколько считаных минут тревожной неги.
Проходили дни и целые недели, а он ничего не делал и не говорил; приближалось лето, до отъезда оставалось все меньше времени, но все это было не так страшно, потому что знал об этом только он сам: так чувствует себя кассир, которому недостача кажется пустячным преступлением, пока касса еще не снята и никто ни о чем не догадывается. Накануне поездки в Германию двенадцать лет назад он вел себя точно так же: хворающий новорожденный сынишка, так и не оправившаяся после родов Адела, а он прячет в карман письмо с подтверждением стажировки и никому ничего не говорит, все еще выжидая — но чего? Тщательно сотканная видимость обыденности сама по себе — весьма посредственное средство спасения от катастрофы. Ходить каждый день на работу, являя взглядам сотрудников безукоризненный внешний вид, следить, как поднимающиеся за окнами здания и проложенные проспекты все больше становятся похожи на крупноразмерный утопический макет Университетского городка с его абстрактными строениями в окружении бульваров и спортивных площадок, с его прямыми, как стрелы, проспектами и петляющими тропинками, по которым однажды пойдут жизнерадостные компании студентов, несмотря на низкие темпы работы, несмотря на недостаточное финансирование и бюрократические проволочки, несмотря на поистине апокалиптических глашатаев забастовки и анархистской революции, которые появлялись на стройке, размахивая красно-черными знаменами и потрясая автоматами. Каждый день вставать с постели, завтракать с Аделой и детьми, уставившись в газету и безнаказанно вызывая в недоступном для других воображении образ нагой Джудит Белый, а с улицы через балкон веет свежестью майского утра, напоенного ароматом цветущих молодых акаций; и бьется, толкается запертая в нем страстная любовь к Джудит (он позвонит ей, как только выйдет из дома, из первой же телефонной будки, а еще лучше — закроется прямо сейчас у себя в кабинете и тихо попросит ее скоро, как можно скорее, прийти к нему, все равно куда — в дом свиданий, в кафе, в парк Ретиро), и, подобно злокачественной опухоли, растут пока едва ощутимая тяжесть отложенных решений и размер процентов по кредиту. Чем больше усугублялся этот недуг, тем сильнее становилась необходимость ничем его не выдать, не утратить контроль над тем, что видят и слышат другие. Выходить на улицу, нимало не заботясь, что возле парадной тебя может поджидать убийца с пистолетом. Быть настолько погруженным в расчеты или чертежи, что и выстрелы не заставят оторваться от них дольше чем на мгновение. Не выйти в коридор в поисках масляно учтивого курьера с разложенной на подносе почтой. Не позволять себе недвижно смотреть на телефон, как будто одного внимательного взгляда достаточно, чтобы разбудить в аппарате звонок, предвестник голоса Джудит в трубке. Он все же набрался мужества, чтобы позвонить доктору Негрину в Конгресс депутатов, и неизвестная секрета