ина, принимая купленное скорым движением у официанта в бабочке и черном смокинге, что одной рукой протягивает тебе ключ от отдельного кабинета, принимая другой чаевые. Время — ресурс дефицитный — впустую уходило в ожидании такси, в бесконечной тряске в медленно ползущем трамвае, за рулем авто в случае необходимости проехать по запруженным улицам, при наборе номера телефона, когда поворачиваешь диск аппарата и невероятно долго ждешь его возвращения в исходное положение, после чего можно будет набрать следующую цифру. Сколько потерянного навсегда времени, когда ждешь ответа, когда один в пустой комнате, теряя терпение, слушаешь гудки на другом конце провода, потому что телефонистка медлит с ответом или соединением: беспокойные пальцы выбивают дробь по столу, взгляд насторожен — не появился бы кто-нибудь в другом конце коридора; так вытекает кровь капля за каплей или, наоборот, пульсирует клокочущим фонтаном. Целых четыре дня подарил им не кто иной, как Филипп ван Дорен, предоставив в их полное распоряжение дом на морском берегу в окрестностях Кадиса, который он то ли купил, то ли намеревался купить, без осмотра, ориентируясь исключительно на чертежи и фотографии; то есть именно тот человек, кому вроде бы доставляет удовольствие их опекать, подталкивая друг к другу, наблюдая за ними с безопасного для себя расстояния, выступая в роли слепого случая, как тем октябрьским вечером, когда оставил их в кабинете наедине. Тот дом времени, который в мечтах строил Игнасио Абель, — в нем не будет никого, кроме Джудит и его самого, — в реальной жизни существовал всего четыре дня — с полудня четверга по раннее утро понедельника: весь белый, будто из кубиков, он вытянулся в линию на прибрежных скалах, такой изменчивый в разных ракурсах на фотографиях, которые раскладывал ван Дорен на скатерти столика в ресторане отеля «Ритц», куда он пригласил их поужинать в отдельном кабинете, негласно принимая условие о нежелательности появления Игнасио Абеля с любовницей на публике; тем временем с улицы, с площади Нептуна, слегка приглушенный, доносился шум вооруженного столкновения между штурмовиками и строителями-забастовщиками с метанием камней и перестрелкой: свистки, звон бьющегося стекла, сирены. Нетерпеливо подтянув рукава свитера, ван Дорен выкладывал на стол фотографии дома, словно карты сдавал, поднимая выщипанные брови и удовлетворенно посасывая гаванскую сигару, с неподвижной улыбкой, изогнувшей полные губы маленького рта, который плохо сочетался с квадратной челюстью и волосатыми пальцами. «Мой дорогой профессор Абель, не связывайте себя обязательством ответить мне отказом, пожалуйста. Я ж не милость вам предлагаю, я заказываю у вас консультацию или экспертную оценку. Как если бы я попросил составить докладную записку относительно живописного полотна перед покупкой. Осмотрите дом, сообщите мне о его состоянии. Поживите там несколько дней. Меня заверили, что в доме имеется все необходимое, однако я не думаю, что кто-то уже успел там пожить. Его выстроил для себя мой хороший знакомый, весьма состоятельный немец, у которого внезапно появились серьезные сомнения относительно целесообразности дальнейшего пребывания в Испании и ведения здесь коммерции. Осмелюсь предположить, что Джудит не затруднит составить вам компанию. Вам обоим только на пользу пойдет возможность вырваться на какое-то время из духоты Мадрида и нынешнего политического климата, который затрудняет дыхание в еще большей степени, чем духота. Снова объявлена забастовка, так что ваше ежедневное появление в Университетском городке вовсе не выглядит верхом благоразумия. Кстати, профессор Абель, как вы полагаете, армейские поднимут мятеж, в конце-то концов? Или левые их все же опередят и устроят генеральную репетицию большевистской революции? Или все разъедутся на лето и ровным счетом ничего не произойдет, как пару дней назад обещал мне министр связи?»
Дай мне время. Будь у меня время. Это вопрос времени. Успеваем вовремя. Уже нет времени. В отдельном кабинете ресторана отеля «Ритц» Филипп ван Дорен взирал на них с высокомерным великодушием некоего властителя или олигарха времени, предлагая в качестве такого лакомого и, возможно, унизительного подаяния именно то, к чему они больше всего стремились, будучи столь могуществен, что не просил взамен ничего, даже благодарности, довольствуясь, вероятно, одним лишь зрелищем неудовлетворенных потребностей и голода, которые он подметил, того едва уловимого падения, куда завлекала их подпольная любовная связь, словно приличных людей, пристрастившихся к тайному пороку — морфину или алкоголю — и дошедших до той точки, когда пагубные последствия бросаются в глаза окружающим. Эти трое ужинали в отдельном кабинете, однако ни по одному из них нельзя было сделать вывод о том, что там слышался уличный гвалт, приглушаемый шторами и деревьями в саду. Мне нужно время. Сколько еще времени тебе потребуется? Время — солидный кирпич, толстая стопка резаной бумаги отрывного календаря, каждый день в котором — почти неразличимый на ощупь листок с красной или черной цифрой и названием дня недели. Джудит Белый, иностранка, вся такая особенная и необъяснимо принадлежащая только ему, ищет под столом его ногу и одновременно улыбается, поднося к губам бокал вина, playing footsie[30] — так это называется по-английски, сказала она однажды. Время медленно ползущее, ископаемое, время застойное и торжественное в часах с маятником в конце коридора, проблеск этого маятника видит Игнасио Абель, стоя в коридоре, с телефонной трубкой в руке, — время, живущее в этих часах, нетерпеливо и скоротечно; механизм, отбивающий часы, половины часа и четверти бронзовым боем, что эхом плывет сквозь бессонницу по затопленному тьмой дому, когда ему кажется, что прошла уже целая вечность, и он считает удары, а их всего два, у него, уткнувшегося в подушку, со страшной скоростью колотится сердце и пульсирует кровь в висках, а рядом спит Адела или не спит, а, как и он, притворяется, прекрасно зная, что он тоже не спит, и так они оба и лежат — неподвижные, не касаясь друг друга, не произнося ни слова, два сознания — физически такие близкие, как и два их тела, но все же бесконечно далекие, герметичные и охваченные равной тревогой, терзаемые одной и той же пыткой временем. Время, которое не движется, а давит, словно ярмо, баул или могильная плита; время за ужином, когда все четверо молчат и слышны лишь постукивание ложек о фарфоровое дно тарелок, звук, с которым Мигель втягивает в рот суп и ритмичное постукивание его каблука по полу. Время, оставшееся до последнего срока подачи заявления в Университетский городок или документов на визу в американское посольство. Божественное время, когда ласкаемая им Джудит испытывает оргазм, а он прислушивается к ней всеми пятью чувствами: губы раскрыты, веки опущены, она дышит носом, узкое нагое тело напряжено, ладони прижаты к бедрам, сухой звук челюстей, который он уже научился улавливать, — главный признак, предвестник того, что высший миг ее наслаждения близок. Время, которое неизбежно кончается, хотя вспыхнувший при встрече огонь в крови поначалу заставил верить в его бесконечность. Выровненный перед зеркалом узел галстука, взмах расческой по волосам, Джудит на кровати натягивает чулки, видя, что он спешит, замечая, как поглядывает на часы. Время возвращения в такси или в автомобиле Игнасио Абеля, оба вдруг умолкшие, такие далекие в этом молчании, уже разлученные расстоянием, что пока еще не легло между ними, взгляд устремлен на светящийся циферблат часов на темном небе Мадрида в открытом окне, тех самых часов, которые всегда показывают, что он сильно опаздывает (однако он совсем не думает о другом времени — том, что ожидает ее, вернувшуюся в свою комнату в пансионе, когда взгляд ее упадет на пишущую машинку, за которой она ничего уже не печатает, на письма матери, на которые порой она отвечает, но только отчасти, опуская самое главное из своей жизни в Мадриде и наполняя лакуны разными выдумками, лишь бы не пришлось признаваться, что дочь стала любовницей женатого мужчины). Время до появления под окнами ночного сторожа с момента его громких хлопков в ладоши, адресованных в ночной тиши улицы Принсипе-де-Вергара именно ему, с каждым разом все более удрученному, словно его преследует вина, наступая на пятки; время, за которое опускается лифт, а потом, очень медленно, с ним поднимается, и он вновь бросает взгляд на часы, боясь верить своим ожиданиям: Адела в это время давно уже спит и не услышит аромата табака, духов другой женщины и терпкого запаха секса; время выйти на лестничную площадку, прилагая максимум усилий, чтобы не слишком громко прозвучали на мраморном полу шаги, время нашарить в кармане ключ, а потом повернуть его в замке с робкой надеждой, что в квартире не будет гореть свет, за исключением свечения алтаря Нашего Господа Иисуса Мединасели с навесом над образом и парой электрических лампочек. Всему свое время. Время все лечит. Настало время спасать Испанию от извечных врагов. Вернутся славные времена. Если правительство действительно задастся такой целью, еще не упущено время пресечь заговор военных. Вновь будут реять Знамена Победы. Вот бы время остановилось. Время Нашего Терпения Вышло. Теперь уже не Время для Компромиссов и Полумер в отношении Врагов Испании. Время, которое он терял, ничего не предпринимая, откладывая на потом — на завтра, на несколько часов — не терпящие отлагательства решения, воображая, что пассивность приведет к тому, что все проблемы со временем сами собой разрешатся. Время, которое осталось до того, как Джудит решит вернуться в Америку, или получит новое предложение работы, или просто уедет отсюда в какую-нибудь другую европейскую столицу, не такую провинциальную и не такую взбаламученную, где на улицах не стреляют, где газеты с такой частотой не выплескивают тебе в лицо с первой полосы новость об очередном политическом преступлении. Недели, быть может, дни, оставшиеся до того, как вспыхнет военный мятеж, о котором говорят уже в открытую, с самоубийственным фатализмом и нетерпеливым ожиданием, чтобы случилась уж наконец эта катастрофа — социальная революция, апокалипсис, да что угодно, пусть уж придет оно, все лучше, чем это безвременье ожидания, когда видишь, как по городу ползут похоронные процессии за гробами, накрытыми то одним, то другим знаменем, гробами, плывущими на плечах товарищей усопших — мужчин преторианского вида, одетых в красные или темно-синие рубахи и перетянутых портупеями, тех, кто выбрасывает вверх раскрытые ладони или крепко сжатые кулаки, кто выкрикивает лозунги «Да здравствуют» и «Пусть сгинут», кто тратит часы на путь до кладбища (широко раскрытые рты, обнажающие гнилые зубы; круги пота под мышками на военного покроя рубашках). Время, необходимое для того, чтобы письмо, опущенное в почтовый ящик, было оттуда извлечено и отсортировано, потом проштамповано и доставлено по адресу, указанному на конверте; время, которое потратит самый медлительный и услужливый посыльный на доставку почты, шествуя с подносом в руках между столами машинисток и досками чертежников, останавливаясь — совершенно недопустимая халатность! — перекинуться с кем-то парой слов, а с кем-то перекурить; время, которое понадобится трясущимся от нетерпения пальцам, чтобы надорвать конвер