{104}, с лицом мрачным, какое у него обычно в последнее время и бывает, грозя костлявым пальцем мертвеца — желтым, словно восковая свечка: «Негрин, вы берете на себя чересчур много дел разом! А кто за многое хватается, мало чего добивается». Меня, конечно, злость взяла, но он прав. К слову сказать, в часть этих дел влез я с его же подачи!
— Но вы же все равно рано или поздно вернетесь к своим исследованиям, вряд ли останетесь в политике навсегда.
— Человек науки, исследователь, он ведь как спортсмен, рружище Абель, к чему себя обманывать. У него в запасе всего-то пара лет настоящего зенита, а потом — пустота, рутина. Перестаешь следить за новинками, быть в курсе всего, что публикуется, и выходишь из игры. Как боксер, бросивший тренировки, как легкоатлет, что уже не бегает. У такого и пузо растет, прям как у меня! Что-то вы свое пиво все никак не допьете — спросить еще по одной? Вот лично у вас есть хоть одна слабость? Гитлер — тот, похоже, их абсолютно лишен. Вы знали, что он вегетарианец и в его присутствии запрещено курить? А здесь у нас политика: ежели он не курит и не сможет похвастаться глубоким раскатистым кашлем, примут за голубого. Возвращаясь к Гитлеру — знаете, в чем секрет его успеха, по словам Мадарьяги{105}, единственного нашего эксперта по международным делам (не считая мерзостной трусости союзников и напыщенных кретинов из Лиги Наций, позволивших ему преспокойно занять демилитаризованную зону)? Секрет его успеха — самолет. Другие кандидаты разъезжали туда-сюда на поезде, в лучшем случае — на автомобиле. В итоге во время предвыборной кампании их никто и не видел. А Гитлер всегда летал, так что наш пострел везде поспел. Самолет, радио и кинематограф творят чудо всеприсутствия! Наш же президент Асаиья, бедняга, бледнеет и цепляется за сиденье, как только его официальное авто разгонится до тридцати километров в час. Я уж молчу о том, что на трапе самолета у него так трясутся поджилки, что личный секретарь вынужден его сзади подталкивать. Испанская политика движется со скоростью повозки, запряженной мулами. И что, скажите на милость, можно со всем этим сделать? Как ни крути, требуется электрификация всей страны, как провозгласил товарищ Ленин, столь сегодня почитаемый широкими массами нашей партии!
— Неужто вы думаете, что ленинизм Ларго Кабальеро и его людей — это серьезно?
— Может, и нет, но это ничего не меняет. Самая пустая и абсурдная идея воплотится в жизнь, если найдется горстка глупцов, что поверят в нее и будут готовы действовать. Кто, вы думаете, воспринимает всерьез болтовню о том, что Ларго Кабальеро — наш испанский Ленин? Во-первых, он сам. А еще эти доморощенные литераторы с запахом кофе с молоком изо рта, которые забивают ему голову всякими марксистскими бреднями. И, конечно, добрые католики, пугливые люди, что на аренах для боя быков внимают его грозным речам о неотвратимости пролетарской революции…
— Которые пишут для него другие — те, кто похитрее.
— И позубастей, об этом тоже забывать не стоит. Вспомните все те глупости, что он говорил — или его вынуждали говорить — во время предвыборной кампании: якобы если выиграют правые, гражданская война неизбежна… Ларго стал приверженцем диктатуры пролетариата, поскольку его убедили в том, что при ней диктатором станет он. Все это пустая болтовня, естественно. Но болтовня такого рода, что ни на грош не помогает общему делу, еще больше дразня наших врагов. Эти люди просто бредят, вы уж мне поверьте, они живут в мире химер! Ездят по воскресеньям в Сьерру — популять из старых винтовок, погорланить «Интернационал», не попадая в ногу на марше, и после этого воображают, что уже создали Красную армию, и стоит им только захотеть, так сразу же штурмом возьмут власть. Зимний дворец. Или за неимением такового дворец Эль-Пардо{106}, куда так и не удосужился отправиться на лето президент Республики, благо ситуация спокойна как никогда. Они ж ничему не учатся! Ничему не научились на примере катастрофического восстания тридцать четвертого года. Головы у них плотно набиты пропагандистскими плакатами и советскими кинофильмами. А на тех из нас, весьма немногих, кто осмеливается им возражать и просить проявить хоть каплю благоразумия, они смотрят волком — хуже, чем на фашистов. Видите этот вот никому не внушающий доверия пистолетик? На прошлой неделе я на машине возил Прието на митинг в Эсихе. Дорога — ужас, как и можно было себе представить, жара — африканская, мух — тучи, а мы с Прието оба такие толстяки, что едва вмещаемся в салон, а сзади за нами — старенький автобус с ватагой вооруженных парней — на всякий пожарный. Митинг начался хорошо, но не прошло и пяти минут, как нас уже освистали…
— На арене для корриды?
— А где же еще, Абель? Вы просто зациклены на тавромахии.
— Архитектура оказывает воздействие на людей, дон Хуан. Посмотрите на стадионы, где произносит речи Гитлер. На арене для боя быков печет солнце, и публика непроизвольно начинает жаждать увидеть потоки крови и требует кому-нибудь отрезать уши.
— Вы, как я погляжу, большой детерминист, батенька… В общем, пришлось нам прервать наше выступление и искать убежище в пункте скорой помощи, дабы нас не линчевали наши же дорогие товарищи. Когда же мы собрались оттуда уходить, нас окружила какая-то шантрапа с палками и камнями, стала крыть нас на чем свет стоит и выкрикивать здравицы России и коммунизму. Шантрапа, но из наших же молодых, вперемешку с теми, что из Коммунистической молодежи, с которыми они теперь объединились, к вящей радости самых недалеких умов нашей партии. Поверите ли, но мне пришлось стрелять в воздух, чтобы наши же товарищи позволили нам унести ноги, убраться оттуда подобру-поздорову по тем жутчайшим дорогам. Если б к нам на выручку не пришла гражданская гвардия, они бы нас в клочки разорвали! Тут уж нет нужды подчеркивать историческую иронию, как говаривал Прието…
Негрин допил свое пиво и смахнул со рта пену так энергично, словно вкатил себе затрещину, а потом с грохотом припечатал кувшин о мрамор стола, как раз возле своего пистолетика, о котором уже успел позабыть. На губах его все еще играла улыбка, но выражение глаз изменилось вдруг так же стремительно, как разворачивался ход их беседы, точнее — нить его монолога.
— Нас, дружище Абель, ненавидят. Меня вовсе не удивляет, что вы хотите уехать. Ненавидят именно нас — и вас, и меня. Нас ненавидят и внутри нашей партии, и вне ее. Нас ненавидят не только реакционеры, которые еще не привыкли к мысли о проигрыше на выборах в феврале, но и многие из тех, о ком мы думали, что они с нами, коль скоро они поддерживали Народный фронт. Таких, как мы, они ненавидят. Тех, кто, как мы, не верит, что построить лучший мир можно, только уничтожив тот мир, что есть сейчас, кто не верит, что разрушение и убийство — во благо справедливости. Это не вопрос идеологии, как думают некоторые: той идеологии, что на нашей стороне, и той, что на противоположной. Мы-то с вами знаем, что великие общие идеи в обычной жизни не особенно помогают. Мы постоянно сталкиваемся с конкретными проблемами и решаем их не с помощью каких-то эфемерных идей, а применяя знания и опыт. Я — у себя в лаборатории, вы — за чертежной доской. Если мы спустимся из стратосферы идей, то все окажется довольно просто. Что требуется для того, чтобы здание не разрушилось? В чем нуждаются наши сограждане? Достаточно выйти из кафе и посмотреть на людей на улице. Им нужно лучше питаться. Им нужна обувь лучшего качества и больше молока в детстве, чтоб зубы не выпадали. Требуется повысить уровень гигиены и не плодить столько детей. Необходимы хорошие школы и достойно оплачиваемые рабочие места, а зимой хорошо бы отопление, если будет такая возможность. Разве сложно рационально организовать жизнь в стране, если она в состоянии это обеспечить? Когда все смогут нормально питаться каждый день, когда у всех будет электричество и водопровод с чистой водой, вот тогда, полагаю я, и придет время дискутировать о бесклассовом обществе, величии и славе испанцев, об эсперанто или вечной жизни, да и вообще о чем угодно. Обратите внимание, что я ни слова не сказал ни о социализме, ни об эмансипации, ни о том, чтобы покончить с эксплуатацией человека человеком. Я ничего не проповедую, и, насколько я знаю, вы тоже. Лично я не вижу большой разницы между паломничеством в Москву, Мекку, Ватикан или Лурд{107}. Верующего, приверженца какой-либо религии, больше всего раздражает не сторонник другой веры и даже не атеист, а тот, кто сомневается, колеблется — хуже всего такой тепленький: ни рыба ни мясо. Вы замечали, что и в речах, и в основополагающих статьях слово «тепленький» превратилось в оскорбление? Ну так вот: я, конечно же, тепленький, хотя кровь, бывает, и у меня бросается в голову! Я не хочу обжигаться и не хочу, чтобы кто-то обжег меня или что-нибудь спалил. Хватит нам костров святой инквизиции. Но сейчас вокруг меня полно тех, кто твердит, что я, дескать, утратил веру в Республику. Веру в Республику! Они как будто молятся, обращаются к какому-то там святому или Пресвятой Деве, моля о чуде, до сего дня им не явленном! Молятся Народному фронту, чтобы тот даровал им не только амнистию, но и аграрную реформу, коммунизм, счастье на грешной земле, а коль скоро прошло уже несколько месяцев, а чуда нет как нет, то теряют веру и хотят расправиться с легитимной Республикой, словно желая скинуть с постамента статую святого, который после молебна так и не дал дождя… Не говоря уж о тех, кто занимается вещами посерьезнее молитв и беспорядков. На Бога надейся, а сам не плошай, так сказать. И вот они, голубчики, полюбуйтесь на них — без зазрения совести, нагло плетут всякие там заговоры на виду у всех, за исключением разве что правительства: оно-то зажмурилось и делает вид, что знать ничего не знает. Тем временем эти барчуки-монархисты отправляются в Рим за папским благословением, выражают там свое глубочайшее почтение его величеству Альфонсу Тринадцатому, а потом из рук Муссолини принимают чеки и закупают оружие. Г