Ты верно думал что по тебе ничего не видно понятия не имел как скверно удается тебе скрывать когда что-то тебе не нравится по крайней мере скрывать от меня ведь я тебя знаю как никто другой хотя ты этому никогда и не верил. С начала его путешествия только этот голос с листа бумаги обращался непосредственно к нему, голос, что звучал так зло и обвинял его, преисполнившись уже не болью, а яростью, приглушенной расстоянием и письменной формой слов, а еще, быть может, пониманием, что письмо это может и вовсе не попасть в руки адресата, что сам адресат, возможно, уже мертв, что почтовая служба, в которой теперь творится такой же бардак, как и везде, отправит его попросту по другому адресу или этот конверт окажется в одном из многих неразобранных почтовых мешков — сколько писем в эти месяцы не нашло своих получателей по всей Испании, а сколько таких же только еще пишется. Тебе постоянно нужно было куда-то уезжать малчал-молчал а потом объявлял мне об этом внезапно без подготовки держал это в себе не знаю уж до какого последнего-распоследнего момента и вдруг «завтра я уезжаю» или «сегодня вечером не жди меня ужинать». Или в тот раз когда ты на целую неделю уехал в Барселону на эту Всемирную выставку объявив мне что это твой профессиональный долг и как раз тогда когда Мигель лежал в жару когда мы боялись поражения легких но ты запросто оставил меня одну на несколько бессонных ночей сидеть с больным метущимся в бреду ребенком и не думай что я об этом забыла. Он мог бы порвать это письмо прямо сейчас, избавиться от него, как распрощался со множеством других вещей, шлейфом оставленных на долгом пути с того момента, как захлопнулась дверь его мадридской квартиры, — по привычке он хотел закрыть на ключ, но решил этого не делать: может статься, что он никогда сюда не вернется, что в любой момент, например сегодня же ночью, милицейский патруль в хлам разнесет дверной замок; он мог бы порвать это письмо, покидая гостиничный номер, или, еще лучше, вовсе не вскрывать конверт, врученный ему на рецепции, когда после первого удивления, затем волнения и, наконец, предчувствия разочарования он узнал хорошо знакомый почерк, но почерк не Джудит. Но еще хуже когда ты вроде оставался дома но тебя как бы и не было словно ты уже уехал или того и гляди с минуты на минуту заявишь что уезжаешь потому что все равно было впечатление что ты не дома а в гости зашел что как бы коротаешь время в зале ожидания или только что заселился в отель особенно когда мои родители брат или еще кто-то из родни приходил нас проведать — дорого бы я дала чтоб ты увидел с какой миной ты их встречал.
Столько обид, и все они собраны вместе, перечислены в письме, походившем на машинописную, слепого шрифта опись, в письме, донесшем до него голос усталой и оскорбленной Аделы, тот, что, слегка вибрируя, не умолкал, как бы бесконечно звучал в телефонной трубке, которую не в его силах раз и навсегда оторвать от уха. Уехать куда-нибудь или остаться одному — вот чего ты всегда хотел и чего добился. Тот, кто раньше был то ли чужаком, то ли заглянувшим ненадолго гостем в собственном доме, на несколько месяцев стал его единственным обитателем: с той июльской субботы, когда он вернулся из Сьерры и безуспешно искал Джудит в ночном Мадриде, заполненном толпами людей, освещаемом фарами автомобилей и пламенем пожаров, и до той полуночи, спустя три месяца, когда Мадрид стал уже городом темных безлюдных улиц, городом, дисциплинированным страхом и тревожными сиренами, городом, что бьется в конвульсиях, ожидая приближающейся к нему войны, как ждут неизбежного наступления зимы. Задолго до этой ночи — в конце июля и в августе, в жаркие тревожные ночи, когда выход на улицу был сопряжен с реальной опасностью, Игнасио Абель бесцельно бродил по квартире; в полном одиночестве, как единственный выживший в кораблекрушении, он шел по длинному коридору, по очереди обходил все комнаты, распахивая застекленные двери, разделявшие анфиладу гостиных: слишком высокие потолки с пышной лепниной, раздражавшей его так сильно, словно он только сейчас обратил на нее внимание. Он сочинял письма — мысленно, усердно составляя и проговаривая вслух английские фразы, которые скажет Джудит Белый при встрече, если им суждено будет встретиться; заводил напольные часы в коридоре, однако завода почему-то хватало совсем ненадолго и часы все чаще останавливались; так и не удосужился расчехлить большую часть мебели и светильников, которые в начале лета накрыли простынями служанки, дабы те не запылились, и теперь они походили на призраков; с полнейшим бессилием и брезгливостью отмечал, как быстро зарастает грязью ванная комната, когда некому наводить чистоту; время от времени собирался с духом и отправлялся в кухню соорудить на скорую руку ужин — трапезу отшельника и аскета, состряпать нечто из того, что найдется, что время от времени доставляет ему жена привратника, или из того, что удается обнаружить самому на все менее обильных прилавках ближайшего рынка или в лавке морепродуктов на углу, витрина которой еще совсем недавно радовала глаз ассортиментом и изобилием, а теперь почти полностью опустела — отчасти из-за реальных перебоев в поставках, а отчасти по той причине, что хозяин предпочитал держать свой товар в подвале, опасаясь вооруженных патрулей, что в любой момент могли появиться и что угодно реквизировать под дулом пистолета.
Как странно — согласиться когда-то самому и для себя на подобное жилье, смириться с ним, позволить ему наполняться мебелью столь же напыщенной, сколь необъятны были габариты квартиры, под стать мраморной балюстраде балконов и гардин с коврами, не говоря уже о разного рода свидетельствах извращенности вкуса дона Франсиско де Асиса и доньи Сесилии, с их ужасающей щедростью, с их страстной любовью к имитациям старины или откровенно давящему антиквариату: кастильского стиля бюро, настенные часы с маятником и готическим шрифтом латинского девиза на них, Иисус Мединасели с этим навесом в стиле мудехар и малюсенькими фонариками на кованой оградке. «Я архитектор, но живу в квартире, что кажется совсем чужой; мне сорок восемь лет, но внезапно меня охватывает ощущение, что я, по странной ошибке, живу жизнью другого человека», — говорил он Джудит в одном из первых писем, будучи совершенно ошеломлен своим открытием: как легко, почти не прилагая никаких усилий, за несколько минут ему удалось преодолеть невидимую границу, за которой — другая идентичность и другая жизнь — настоящая его жизнь. Однако он не стал говорить Джудит и даже не захотел припоминать радостное возбуждение, которое охватило его, когда в первый раз он вошел в эту квартиру, на просмотр, вместе с Аделой и еще совсем маленькими детьми и, узнав ее цену, быстро прикинул в уме и понял, что может себе это позволить; квартира в новом, только что построенном доме в квартале Саламанка, в двух шагах от парка Ретиро, в доме с отделанной мрамором парадной, где пара кариатид поддерживают высокую арку над первыми ступенями плавно уходящей к лифту лестницы, где есть привратник в ливрее с галунами и в белых перчатках, и он, приветствуя господ жильцов, снимает фуражку. «Вот это дом так дом — истинное воплощение величия!» — провозгласил дон Франсиско де Асис громоподобным голосом, эхом прогремевшим под высоченными мраморными сводами парадной, и в тот момент он почувствовал не досаду, а скорее гордость, стократ усиленную энтузиазмом почти робкой и намного более молодой Аделы, с нескрываемым удивлением переходившей из комнаты в комнату, восхищаясь всем увиденным — и простором, и лепниной на потолках, — еще не веря, что такая квартира может стать ее домом, а дети уже носились во всю ширь: играли в прятки, забегая в самые дальние комнаты, комнаты для прислуги, и топот их ножек вперемешку со звонкими голосами отзывался в пустых помещениях гулким эхом. Ты всегда такой бессребреник которому мой отец вечно казался таким смешным а ведь замечательно воспользовался тем что именно благодаря ему один его приятель который имел отношение к строительству дома так выгодно предложил нам квартиру и это факт а ты сдается мне отцу даже спасибо не сказал. Те жаркие ночи одиночества и отшельничества были душными, как и сам воздух (зажигая свет, следовало очень плотно закрыть ставни — светомаскировка от бомбардировок, как провозглашалось; на самом деле — из страха перед вооруженными патрулями, которые без предупреждения запросто могли открыть огонь по освещенным окнам, к тому же свет в окошке внушал им мысль подняться и устроить обыск или увести хозяина). Он прислушивался к автоматным очередям, к рычанию моторов, к резкому, театральному визгу колес на углах. Порой в сон врывались крики, если удавалось-таки задремать на давно не менянных простынях постели, убирать которую он не умел, в широкой двуспальной кровати с резным барочным изголовьем, где было так непривычно спать без тяжести другого тела и его очертаний рядом с собой, без ровного дыхания Аделы. Я никак не могу поверить не в то что ты меня разлюбил авто что начисто забыл как ты когда-то любил меня. Он оставлял дверь спальни приоткрытой на случай, если вдруг рано утром зазвучат шаги на лестничной площадке или по ступеням (лифт стоял — никто не позаботился о ремонте после того, как забастовщики сломали его в начале июля). Он слышал шаги, а может, они ему только снились, и тут же просыпался, ожидая услышать, как в дверь стучат кулаки или колотят приклады. Снилась ему и Джудит Белый: он видел ее в эротических снах — ярких и правдоподобных, даже не снах, а вернувшихся к нему воспоминаниях, но они рассыпались, стоило ему оказаться на пороге оргазма или в тот миг, когда она неожиданно оборачивалась незнакомкой; и это ее исчезновение, как и ее сарказм, погружали его в глубокое отчаяние, остающееся с ним и после пробуждения. Он мастурбировал — без всякого удовольствия, одержимый неким подобием нервной чесотки, мучаясь потом стыдом и унижением, без чувства облегчения, с тоской вспоминая о ее мудрой и нежной руке. Шел в ванную и там, не смотря в зеркало, обмывался и вытирал несвежим полотенцем руки.