— Когда я снова тебя увижу?
— Дай мне немного времени. Не звони. И не преследуй меня.
— Я не могу без тебя жить.
— Не надо лжи.
— Скажи, что мне сделать.
— Поезжай в санаторий, позаботься об Аделе. Произнесенное вслух имя подчеркнуло реальность: делать вид, что ее не существует, уже невозможно. Он смотрел Джудит вслед, смотрел, как она выходит из кафе, смотрел на немыслимо прямую спину, на платье, обхватывающее ее стройную фигуру и разлетающееся внизу, чуть ниже коленок, на слегка склоненную к плечу голову, на каблуки ее черно-белых туфелек, звонко цокающих по грязному полу кафе. И не мог видеть ни дрожащего подбородка, ни откидывающей волосы руки, ни мокрых глаз, которым после сумрачного кафе станет больно в потоках солнечного света летнего утра, в полушаге от финала и катастрофы, думает он теперь, двигаясь в поезде вдоль берега реки Гудзон с лицом, прижатым к дрожащему стеклу вагонного окна, от катастрофы, избегнуть которой невозможно, и ни один из них не знал тогда, что это горькое, без церемоний, прощание станет для них последним.
23
Ожидание и переезды стали, судя по всему, естественным режимом его жизни. Уже нет ощущения, что путешествие — нечто преходящее, некая изломанная пунктирная линия, соединяющая на карте две четкие точки, хоть и разделенные огромным расстоянием, — Мадрид и этот небольшой городок, который менее чем через час перестанет быть для него только названием — Райнберг, где на перроне его будут ждать незнакомцы, готовые хотя бы на время принять и отчасти вернуть ему самого себя, тот его образ, что рассыпался день ото дня под воздействием непогоды, словно низкого качества стройматериалы. В школьном географическом атласе — одном из тех, что так нравятся Лите, его дочке, — Игнасио Абель прочертил для них с Мигелем маршрут путешествия-приключения в новом учебном году, которое он сам и пообещал, уже зная, что если и отправится в Америку, то без семьи и с Джудит Белый, но все еще не найдя в себе сил развеять обман. Дома, в гостиной с распахнутыми настежь балконными дверями, куда вливается вечерняя свежесть и уличный шум, дети склоняются над картой, споря о том, насколько далек этот путь, а его палец, скользя по атласной бумаге, медленно перемещается по прямой, преодолевая расстояние между Мадридом и Парижем, а потом — между Парижем и Сен-Назером или Бордо: двумя портами на берегу Атлантики, откуда регулярно отправляются трансатлантические лайнеры. Их названия Лита с Мигелем знают теперь наизусть, прочли их в двух ближайших агентствах путешествий — «Куке» на улице Алькала и в другом, на улице Листа, практически на углу с улицей Алькантара: лайнеры «Иль-де-Франс» и «Нормандия». Имена такие же притягательные, как и название поезда, на котором они поедут в Париж: это такой состав с темно-синими вагонами, на котором золотыми буквами выведено: «Южная звезда» — почти заголовок романа Жюля Верна, а во лбу локомотива горит прожектор, пронзая ночную тьму. В витрине «Кука», рядышком с цветными изображениями видов северного побережья Испании и Лазурного берега, выставлена великолепная модель трансатлантического лайнера, исполненная с той же детализацией, что и модель Университетского городка. И вот Мигель с Литой, плюща носы о стекло, разглядывают спасательные шлюпки, трубы, гамаки на палубе первого класса, бассейн, теннисные корты с отчетливо нанесенной на зеленый фон разметкой и малюсенькими сетками. Все откладывая и откладывая день, когда придется открыть правду, Игнасио Абель подбрасывал дровишек в топку несбыточных мечтаний своих детей, что неминуемо обернется глубоким разочарованием, противостоять которому он не был готов. Подушечка пальца легко скользила по разноцветной поверхности, пересекая чернильные линии границ, минуя города — маленькие кружочки с подписанным рядом названием, рассекая яркую голубизну Атлантического океана. Внешний мир представал перед ними тогда географическим соблазном почтовых открыток с экзотическими штампами, рекламными плакатами транснациональных железных дорог и международных морских путей в агентствах путешествий. Дотошная и внимательная к мелочам Лита, большой знаток приключенческих романов, взяла линейку и принялась по карте проводить измерения, а потом, с учетом масштаба, принялась высчитывать реальные расстояния — к вящей досаде Мигеля, которому этот арифметический экскурс казался неимоверно скучным, да и вообще ему не по душе, что сестра то и дело демонстрирует свои знания, без конца щеголяя перед отцом. Вот сейчас эта заучка хвастается тем, что ей легко даются не только языки, история и литература, но и математика, — что же дальше то будет?
Проложенное по карте расстояние Игнасио Абель преодолевает уже более двух недель, в не меньшем одиночестве, чем если бы шел по пустыне, осаждаемый миражами и голосами, одолеваемый страстью к женщине, лицо которой он все время высматривает среди других лиц, женщину, скорее всего потерянную навсегда. Он движется, терзаясь угрызениями совести от мысли, что, говоря откровенно, не предпринял всего, что еще было возможно, чтобы связаться с Аделой и детьми, оказавшись с ними по разные стороны линии фронта. Можно было бы как-то пересечь эту линию, по крайней мере в первые дни, когда ничего еще не устоялось, когда еще можно было относительно легко перемещаться из одной зоны в другую, пока фронты действительно не определились, пока война означала лишь ужас, неуверенность и смятение, да и само слово еще не произносилось — это странное, примитивно-похабное слово «война». Войны, как и несчастья, случаются с кем-то другим; они бывают только в книгах по истории или на страницах зарубежной прессы, но не на твоей улице, куда ты выходишь каждое утро и где можешь наткнуться на труп, на воронку от бомбы или на черные руины пожарища. Лоб его прижат к оконному стеклу, под веками — усталость от неимоверного множества с отъезда из Мадрида промелькнувших перед глазами пейзажей, слившихся в сплошной ряд, вроде нескончаемой киноленты, что крутится перед глазами даже во сне. Он глядит на расцвеченные осенними красками леса, о которых так часто вспоминала Джудит, но у него не хватает сил на них сосредоточиться: на красных и желтых кронах, сверкающих под солнцем, как недвижные всполохи, на разлетающихся из-под колес паровоза листьях, что порхают в воздухе обезумевшими бабочками, наталкиваются на стекло и исчезают; на тростниках над водой цвета кобальта, на стаях взмывающих ввысь водоплавающих птиц с металлическим отблеском крыльев. Он вспоминает, как Джудит говорила на первом свидании, когда они долго, потеряв ощущение времени, беседовали в баре отеля «Флорида», что больше всего скучает по этим осенним краскам, что ей их очень не хватает осенью в Мадриде. И ровно потому, что он, слушая ее, столько раз представлял себе все это, теперь, когда он смотрит на буйство красок осени своими глазами, ему кажется, что они тоже в каталоге его личных потерь. Лес выходит к самому берегу реки и тянется до горизонта чередой холмов, на вершинах которых взгляд нередко различает какой-нибудь загородный домик, одинокий и величественный, словно древний храм на полотне Пуссена, и окна его сверкают мягким октябрьским солнцем. Как будто он укрылся в таком домике с Джудит Белый, и не на четыре дня, а на значительно более долгий срок — на всю жизнь. Вот так же издалека будет видно здание библиотеки Бертон-колледжа, если его и вправду удастся построить (однако в последних письмах и телеграммах никто не упоминал об этом заказе: очень может быть, что он проделал такой долгий путь без всякого смысла, и не получить ему ни малейшего оправдания, придающего хоть каплю достоинства совершенному бегству). До конца его путешествия, до цели осталось совсем немного, и теперь уже невозможно вообразить старую оседлую жизнь, припомнить сколько-нибудь точно то время, когда не нужно было без конца перемещаться из одной точки в другую, когда он еще не стал вечно одиноким и его естественной средой обитания не оказались поезда, вокзалы, пункты пересечения границ, рассветы в незнакомых городах, гостиничные номера, постоянно обновляемая несуразность, жизнь, поставленная на паузу каждый день и почти каждую минуту. Как странно будет вернуться в профессию, к рабочему графику, кабинету, чертежной доске-Но еще более странным кажется ему человек, который каждый вечер приходил домой приблизительно в одно и то же время и садился читать газету в одно и то же продавленное его телом кресло, подлокотники которого вытерты его же локтями; и то, что однажды вечером этот человек раскрыл на коленях географический атлас, чтобы вместе с детьми представить будущее путешествие, хоть и воображаемое, но с определенным временем отправления и прибытия и точной датой возвращения.
Не менее ошеломляющим, чем легкость, с которой все, что в Мадриде казалось таким прочным, рассыпалось за каких-то два-три июльских дня, стало то, как просто, без единой жалобы и без особых надежд приспособился он к постоянному перемещению. Как быстро он привык быть никем и не иметь практически ничего, разве что лицо и имя в паспорте и в визе, не владеть ничем, кроме того, что лежит в карманах и в чемодане, где мешанина из бумаг и грязного белья соседствует с несессером с туалетными принадлежностями — единственным несомненным свидетельством его прежней жизни, иной манеры совершать путешествия, необременительной и буржуазной, когда поездка подразумевает комфортное перемещение между двумя точками на карте. Этот несессер, подарок Аделы, входил в комплект с чемоданом: натуральной кожи, с хромированными застежками, со множеством отделений, куда вставлялись и где удерживались ремешками разные полезные вещи: барсучья кисточка для бритья, посеребренный стаканчик для взбивания пены, бритвенный станок с ручкой из слоновой кости, запасной набор нержавеющих лезвий, плоский флакон одеколона, расческа, обувной рожок, платяная щетка. Каждая вещь на предназначенном для нее месте, каждая сидит в своем кожаном кармашке или гнезде — скрупулезный порядок прежних времен, примета уже не существующей жизни с нечеткими в памяти очертаниями.