– Что? – Это мы с Гамильтоном произносим почти хором.
Элм все-таки мастер двусмысленных фраз. И она их просто обожает.
– Джей, включи голову! – Моя подруга, уже не улыбаясь, поправляет ему одеяло. – Мы оставили тебя с Глински и его оравой, вероятно, он дотащил тебя сюда. Собственно, это все. Мы, честно говоря, тебя вчера бросили. Весь Город на ушах.
– Этот?.. Тащил меня в госпиталь? – «Свободный» опять приподнимается на локте. – Вот черт. Это же… а хотя, какая разница…
Он опускает голову и хмурится. Вид у него такой, будто он услышал самую плохую новость в своей жизни. Впрочем, новость серьезно претендует на то, чтобы быть самой плохой, по крайней мере, за неделю.
– Что значит – какая разница? – участливо уточняет Элм. – Если он не добил тебя, это может быть добрым…
– Посмотрите в окно. На площадь, – перебивает «свободный».
Что-то в его тоне мне совсем не нравится. Мы подходим и смотрим на улицу: даже отсюда, с высоты, видно, что площадь перекрыта, а кое-где мелькают переливающиеся на солнце каски рабочих, пытающихся отмыть стену. Элм щурится, явно ничего не видя с такого расстояния, но я-то отчетливо различаю изображение – черную птицу в белом прямоугольнике.
О черт.
Эмблема партии Свободы. На стене, возле которой об этой свободе орали в сотню глоток.
– Что?! – Я оборачиваюсь так резко, что задеваю горшок с каким-то чахлым цветком. – Так это… все-таки был ваш митинг? Но зачем тогда весь этот цирк? Вам так хотелось красиво нас спасти?
Джей Гамильтон смотрит в потолок. Вряд ли мое подозрение его удивило.
– Кто-то нарисовал моего буревестника уже после того, как все ушли. Глински, наверное, думает, что это мои люди. Поглумились над трупами и над всем произошедшим.
Элм решительно подходит к койке.
– Ван не совсем идиот.
– Я в этом не уверена. – Игнорируя ее убийственный взгляд, я тоже возвращаюсь к лидеру «свободных» и сажусь на стул. – А вообще, какая разница, что там подумает Ван Глински?
– Никакой. – Гамильтон качает головой. – Он подставил меня, я – его. Пусть так.
Представляю, как бесится Глински… для него эта черно-белая эмблема как бельмо на глазу, а учитывая, в каком свете показали себя его военные, настроение у политика наверняка в сто раз хуже, чем обычно. Элмайра пытается приободрить Гамильтона:
– Версия выглядит слабовато. Да, в конце концов, ты спас нас от дроидов – и уж об этом он не забудет.
– Забудет!
И кто сегодня тянет меня за язык… Элм хмурится:
– Эшри, прекрати! Ты совсем не знаешь его.
– Зато ты знаешь.
Опять эта тема. Как так можно? Я кусаю губы, готовясь к новой атаке, но Элмайра неожиданно отказывается от сопротивления:
– Уж получше тебя. И, кстати говоря… – она плюхается на кровать и тянет руку к блюду с принесенными нами яблоками, – я всегда считала, что ваша грызня мешает нам жить. Когда я помогла… – Она осекается и поспешно впивается зубами в зеленую кожуру. Пожевав немного, она продолжает: – Тебе не кажется это глупым? Вы не такие уж разные. Короче, Джей… – Она с некоторым сомнением рассматривает сначала надкушенное яблоко, потом Гамильтона. – Вы бы поладили с Ваном, работали бы плечом к плечу. Нам не хватает сильных людей. Да, он мудак, и ты иногда тоже, но ведь подобное тянется к подобному!
Даже я бы оскорбилась, услышав это, а ведь я прожила с Элм столько лет.
– Ты отжигаешь сегодня, мамочка.
– Учись, Огонечек!
Но Гамильтон, кажется, все пропустил мимо ушей. Он смотрит на белеющее за окном небо. Сегодня уже по-зимнему холодно, будто кто-то выдернул часть листов отрывного календаря и заменил ноябрь февралем.
– Там, где существует политика, не может быть «плечом к плечу». Ты прекрасно знаешь это, хоть и делаешь вид, что нет.
С лица подруги сходит улыбка. Слезает, как краска с фанеры. Я жду: сейчас она начнет спорить. Ей хватило бы всего одного слова, с ее-то решительностью, – в приюте она махала помпонами на матчах нашей регби-команды…
Но сейчас у нее такое выражение лица, будто ей прилюдно дали пощечину.
Впрочем, едва ли Гамильтону нужен ответ. Он опять пялится в потолок.
– Есть закурить?
– Бросила. И ты тоже, кстати.
– Начинаю в этом сомневаться…
Я всматриваюсь в его немного отекшее лицо. Джей Гамильтон очень далеко от нас, и едва ли его мысли приятные. «Свободному» плохо – и физически и морально; его можно понять. Я трясу головой: я что, его жалею? Ну вот еще.
– Помнишь Лютера Ондраши?
Элмайра, которой, видимо, тоже не по себе, резко меняет тему. Взгляд Гамильтона проясняется, хотя особого любопытства в нем по-прежнему нет.
– Вампира? Да. Погиб несколько месяцев назад, правильно?
– Мы узнали… кое-что интересное. Он, оказывается, искал информацию… о Коридоре.
– Я знаю. – Гамильтон пожимает плечами и снова морщится от боли. – И в партию он, наверное, вступил только чтобы получить доступ к архивам. Только вот в городские хранилища мэр все равно не выписал разрешения, а наши частные он излазал все. Но, видимо, ничего не нашел. Я бы знал.
– Нашел, – включилась я в разговор. – «Дети Гекаты». Что это?
Гамильтон вдруг улыбается:
– Ну вы даете. Вы бы еще Серебряную колбу вспомнили.
– Чего? – тут же вскидывается Элм. – Извини, но мы не знаем, чем вы там занимаетесь в лабораториях! Рассказывай.
– Да нечего рассказывать. Исследования, посвященные тварям, которые летают над Городом. Некоторые называли их детьми Гекаты, в земной мифологии так вроде бы звали богиню ночи. Мне привычнее «мертвые ангелы». Несколько ученых, еще только попав сюда, пытались наладить с ними контакт, составляли алфавит, расшифровывали диктофонные записи… Но забросили это дело как бесперспективное. Я могу запросить копию.
– Запрашивай. А… какая, ты сказал, колба?
Гамильтон задумывается и быстро качает головой:
– Давай в другой раз о глупых городских легендах, времени не так много. Есть более реальные проблемы. Сгорела эта…
– Библиотека № 6. – Элм незаметным жестом просит меня молчать. – Да, слышали… Краем уха.
Губы Гамильтона кривятся в едкой усмешке.
– Там хранились многие документы с Земли. Вот совпадение, а?
Мы переглядываемся и синхронно пожимаем плечами. Мы не готовы рассказывать то, что видели и слышали. Определенно. Вместо этого Элм без особой надежды наклоняется к «свободному»:
– Ты выяснишь, кто виноват? Правда? К то у нас босс, а?
Гамильтон морщится, но не отводит глаз:
– Я с удовольствием бы переломал им кости. Думаю, они еще себя покажут.
– И… что будем делать? Мы в твоем распоряжении. Ты же знаешь.
Его тон становится жестче:
– Вас мало. Мне нужно вернуть мой Западный гарнизон. Мне не нравится, что военные подчиняются только Глински и его команде партийных марионеток.
Марионетки?
Что-то знакомое. Кто-то недавно произносил это слово. И этот кто-то…
– Когда все успокоится, я попробую устроить переговоры с ним. Если станет слушать, конечно. Не станет – заставлю.
– Эшри?..
Я встряхиваю головой. Нет. Лохматый светловолосый парень из южной глубинки, сжимающий смуглый кулак, на котором до сих пор видны следы ожогов, не может быть Сайксом. И «свободный» прав: ситуация, когда все вооруженные силы Города находятся под неофициальным контролем одного партийного лидера, ненормальна. Даже если лидер и сам военный с огромным стажем.
Гнев в его глазах сменяется спокойствием так же стремительно, как обычно всходит солнце.
– Мои люди многого не знают. И я доверяю не всем из них. Так что будьте готовы, что вам придется поучаствовать.
– В качестве ударной силы? – Элмайра снова смеется, доедая яблоко. – Джей, ты все-таки решил устроить переворот?
– А почему бы нет? Достаточно веский аргумент – привести вас в качестве…
– Точно тебе говорю, гвардии.
– Нет, парламентеров.
– Один черт.
Они смеются. Я старательно улыбаюсь, просто чтобы перестать чувствовать себя лишней. Но очень быстро Гамильтон мрачнеет:
– Теперь я хочу спросить вас, Элм… Вы получаете информацию с камер слежения, и одна из них точно стоит в моем штабе. Тогда почему вы не пришли вчера, когда нас штурмовали?
Он не обвиняет. Просто спрашивает, устало потирая глаза, и я чувствую себя виноватой. Элм опускает голову.
– Сломалось что-то в системе наблюдения. Никого не было, чтобы починить. Мы…
– Не берите в голову, – горько усмехнулся Гамильтон, – нам все равно требовался ремонт.
Мы молчим. Конечно, мы здорово подвели «свободных»: ведь мы могли быть рядом, а вместо этого пили какую-то дрянь на острове и шлялись по улицам. И плевать, что это был наш законный выходной.
– Джей… – Элм нерешительно протягивает руку и гладит его по макушке. Такой трогательно-домашний жест, что меня сейчас стошнит. – Мы все исправим.
– Самое главное, чтобы не погибали люди. Я не знаю, что еще можно для этого сделать, раз даже вы…
– Мы не могли остановить то, что было на площади.
Он снова усмехается и, наклонив голову, сбрасывает ее руку.
– В этом и проблема, детка. Этого уже никто не остановит. Я чувствую.
Я тоже. Но если я даже просто кивну сейчас, это подтвердит неприятный вердикт. Неприятный для всех. И вместо того, чтобы кивнуть, я пялюсь на горшок с цветком на подоконнике. Надеясь, что Элмайра придумает еще что-нибудь, чтобы разрядить обстановку… но ей не приходится.
Раздается короткий и глухой стук в дверь, и я настораживаюсь. Так стучат далеко не все. Только люди, которые уверены, что двери сами распахнутся навстречу. Поэтому я совсем не удивляюсь, когда слышу знакомый бархатистый, обволакивающий бас:
– Мальчик мой, как ты? О… С утра наслаждаешься чудным женским обществом? Правильная мысль, лучшее лекарство, когда ты молод.
В проеме стоит Морган Бэрроу, мэр города. Под мышкой он держит маленькую корзинку зеленого винограда. Взгляд чуть более темных, чем виноградные ягоды, глаз окидывает нас троих, затем его свободная рука слегка откидывается, точно он собирается нас обнять. Впрочем, это формальность: почти сразу рука опускается, и мэр деловито идет навстречу. Ботинки, стоящие больше, чем все, что надето на мне, сияют чистотой.