– Глински не обязан расплачиваться за нерасторопность министров. За то, что оружие медленно разрабатывают. За то, что солдат перестали нормально тренировать. И ты кое-что перепутала, Эшри. Защищать людей – наша работа. И мы тоже с ней вчера не справились.
Его голос звучит спокойно. Хотя лучше бы он был раздражен или даже зол. Не было бы так погано это слышать.
– Джон…
К горлу подкатывает комок. Наверно, стоит что-то ответить, но я не могу; впрочем, я никогда не могла огрызаться на Джона. Сжавшись на сидении и не глядя на замелькавшие за окном постройки, я потерянно бормочу:
– Мы делали, что могли.
– Он тоже. Иначе его солдаты открыли бы огонь до вашего прихода.
– Но…
Впереди появляется огромный силуэт дома с ярко освещенными окнами. Распахиваются сами собой тяжелые кованые ворота. Я успеваю прочесть витые буквы на английском языке.
«Солнечная сторона».
– Приехали. – Джон останавливает машину. – Вылезай, Эш.
До моих ушей доносится звон маленьких колокольчиков, подвешенных над крыльцом. Анна ждет, стоя на верхней ступеньке. В руках она держит керосиновую лампу, в которой теплится золотистый огонек. Анна улыбается, сбегает с крыльца и одной рукой обнимает брата, кладет голову ему на плечо. Я слышу, как она что-то говорит на непонятном мне языке, а Джон отвечает. Потом он смотрит на меня и говорит уже нормально:
– Помнишь Эшри?
– Да, конечно! – Анна подходит ко мне. – Ваш рыжий огонек…
Она улыбается еще шире, окидывая меня с головы до ног критическим взглядом:
– Хорошо выглядишь.
Голос у нее грудной и такой же глуховатый, как у Джона. В нем всегда звучат эти мягкие успокаивающие нотки. Я по-прежнему думаю обо всем, что сказал Айрин, и поэтому, наверное, вид у меня хмурый.
– Замерзла? И дем в дом. Джон, затащишь огородную штуку в амбар?
– Есть, моя госпожа. – Он улыбается, изображая поклон.
Надо же, только мы пересекли границу фермы, как в нем будто что-то изменилось. Он стал еще спокойнее и… неужели хотя бы иногда он шутит? Определенно, последние дни богаты открытиями.
В доме темно и пахнет яблоками. Покачивая керосинкой, Анна идет по коридору, а я следую за ней. Некберранка останавливается перед дверью со вставкой из цветных стеклышек – они переливаются и сияют, намекая, что в комнате пока еще не спят.
– Вот вешалка.
Я отряхиваю волосы от снега и цепляю свою куртку на крючок, а Анна тихонько открывает дверь.
Уютное помещение, обитое светлым деревом: большой очаг, веревочные плетеные занавески на окнах, покрытый голубоватым линолеумом пол. Огромный холодильник, возвышающийся сбоку от меня, деловито урчит. За столом широкоплечий молодой мужчина в очках набирает что-то на маленькой печатной машинке. Увидев нас, он поднимает взгляд от листа и улыбается:
– Здравствуйте…
– Эшри, – подсказываю я, разглядывая его. – Здравствуйте, Кларк.
Это и есть муж Анны? Да, с лидером «свободных» у него общая только фамилия. Волосы у Кларка черные, лицо – добродушное, открытое, спокойное, с широковатым выступающим подбородком. За стеклами очков видны зеленые глаза. Его невозможно представить с пистолетом или нейтрализатором дроидов. Насколько я помню по рассказам Анны, Кларк – журналист, он пишет для «Харперсон Викли». И это единственное, что я о нем знала до сегодняшнего вечера.
– Что пишешь? – Анна садится рядом и указывает мне на стул напротив.
– Я? – Кларк рассеянно бросает взгляд на лист. – Скандальную статейку про последнюю кинопремию. Эшри, хотите чаю? Пирог с вишней на столе, мама испекла.
Я и правда проголодалась. Анна наливает мне чай, Кларк снова начинает выстукивать на клавишах. А я не могу не спросить:
– А про то, что вчера случилось, будете писать? Про бойню на площади? Там пострадал ваш брат.
Анна слишком резко ставит чайник на стол. Кларк смотрит на меня в упор.
– Мой… брат?
– Джей Гамильтон.
На губах журналиста появляется прохладная улыбка.
– У моего отца нет детей, кроме меня, Эшри. Давно уже. К тому же, к счастью, я веду светскую колонку. – Он поворачивается к жене: – Поработаю в комнате. Не буду вам мешать. Спокойной ночи.
Короткий сухой поцелуй в щеку. Дверь закрывается. Анна снова садится напротив меня, подпирает кулаками подбородок. В ее взгляде нет ни капли осуждения, но я все равно чувствую себя не в своей тарелке. Повела себя как дура, как всегда ляпнула. Я подношу к губам чашку, вдыхаю нежный мятный запах. Черт… Неужели я не могла догадаться, что если сам «свободный» не распространяется о родных, да и Джон не был настроен рассказывать мне подробности, значит, что-то в семье…
…не так.
– Мы не говорим о Джее Гамильтоне, – подтверждает мои мысли Анна и протягивает мне блюдо с пирогом. – Но не переживай.
– Почему не говорите?
– Эшри, а зачем тебе это?
– Я…
Действительно, зачем? Мне нет дела до «свободного». Он мне никто. Да и кое-что наверняка знает Элмайра. Если подождать, пока она напьется…
– Извини, Анна. – Я откусываю кусок пирога. Лучше поскорее сменить тему. – М-м-м, обалденно.
Она заправляет волосы за ухо и вдруг смущенно опускает глаза:
– Ох. Я ведь не подумала… Джей Гамильтон – ваш босс, и, конечно же, ты…
Я делаю еще один глоток и всматриваюсь в лицо некберранки:
– Я интересуюсь не потому, что он платит мне. Но если что, я не считаю его плохим.
– Что ты, что ты… я тоже. Да и моя семья, наверное, понимает, что… в общем, не бери в голову. Из-за того, что ты работаешь на него, никто здесь не будет относиться к тебе хуже.
– Тогда забудем.
Я улыбаюсь и снова принимаюсь за пирог. Анна не присоединяется, а просто подливает себе чаю и бросает взгляд в окно. Барабанит пальцами по столу – явно задумалась. Я снова обращаюсь к ней после некоторой паузы:
– Извини, если что не так. За эти два дня я изрядно вымоталась. И Гамильтон с Глински постоянно у меня на пути. Мне кажется, об их нелегких взаимоотношениях я знаю больше, чем любой самый голодный до сенсаций журналист.
Анна поднимается из-за стола и подходит ко мне. Она становится за моей спиной и кладет ладони мне на плечи.
– Ты много думаешь о других и совсем мало – о себе. Как твои крылья?
А вот-то ты и ошибаешься, Анна. Именно о себе я и думаю. И происходящее так воспринимаю в основном потому, что это касается меня. Может, именно поэтому меня бесит, как все вокруг постепенно становятся психопатами?
– Нормально. Спина в этом месяце не болела.
– Ты… летала?
– Нет. Ни разу.
– Ох, Эшри. – От ее ладоней исходит приятная прохлада, которую я ощущаю даже сквозь ткань свитера. – Хочешь, я…
Что-то в ее движении вызывает иррациональное отторжение. Такого не было, когда до меня дотрагивался Морган Бэрроу, хотя его прикосновение – между лопаток – можно было даже назвать немного интимным. Что же не так сейчас? Может быть, снисходительная мягкость? Вроде той, которую так любит навязывать Элм, со всеми ее «крошками», «милыми» и «огонечками»? Осточертело. Я отстраняюсь, разрывая контакт:
– Не напрягайся. Сама справлюсь, окей? – И, чтобы смягчить грубость, добавляю: – Джон и так слишком много помогает мне. Недавно меня ранили, так он волок меня до отдела на себе. Мне было стыдно. Знаешь, я не из тех, кого надо носить на руках. Скорее сама закину какого-нибудь принца на плечо. Может, даже вместе с конем, драконом или на ком там они скачут по долинам…
Анна улыбается и отходит от меня:
– Как у вас тут говорят, женщин надо носить на руках.
– У вас так не говорили?
Уже задав вопрос, я понимаю, что опять облажалась. У каждого – и у этой девушки тоже – есть свой проклятый, ненавистный тот день, когда рухнула жизнь. И вот Эшри Артурс опять напоминает ей об уничтоженной родной планете. Хороша гостья.
– Забудь, – быстро добавляю я, стараясь поймать ее взгляд. Но Анна по-прежнему кажется расслабленной и умиротворенной.
– Я была намного младше Джона, когда… все случилось. По вашим меркам мне было лет десять. Я… выросла в путешествиях.
– Меня кто-то звал?
На кухню заглядывает Джон. Анна оборачивается и подмигивает:
– Нет, братец. Мы болтаем на женские темы. Есть хочешь?
– Нет, спасибо. Пойду на чердак. Не забудь показать Эшри… – он вдруг усмехается, – сарай, где она будет спать.
Дверь закрывается.
– Что такое сарай? – с интересом смотрит на меня Анна. – Я приготовила тебе комнату, но если…
– Забудь. Комната сойдет. И, наверное, лягу прямо сейчас. Я так устала за день, что могу развалиться на куски и все такое…
Анна смотрит на меня как на полную идиотку. Моя болтливость в этой семейке явно не доведет меня до добра. Моя бестактность – тоже. Думая об этом, я поглядываю в окно, за которым по-прежнему валит крупный снег. Он все еще напоминает пепел.
Воздух Крайнего Юга пронизан лучами солнца и пахнет травами. Даже сейчас, глубокой снежной осенью. Такого больше нигде нет, разве только на Земле. Но, говорят, Земли не существует.
Я открываю глаза. В комнате светло, занавески тихо колышутся, хотя окно плотно закрыто. На обитых деревом стенах лежат косые полосы золота. Вокруг – приятная тишина.
Я спускаю ноги с кровати и иду по теплому деревянному полу. Мое окно выходит в сад. Деревья – яблони, буки и березы – давно стоят без листьев, земля покрыта толстым слоем снега. Но у забора снега нет и что-то золотится. Если присмотреться… да, это вереск. Так и не завял. Может, открыть окно?
– Уже проснулась?
В дверях стоит Анна – растрепанная, в длинной рубашке, но абсолютно не сонная. Она щурится от солнца:
– Не открывай, продует.
Я послушно опускаю руку.
– Ты всегда так рано встаешь?
– Да… привычка. Сейчас только восемь.
– А я люблю поспать. Я сова. Знаешь, такая поедающая мышей тварь, ведущая ночной образ жизни.
– Да, это похоже на тебя. Ну, кроме мышей… Зажарить тебе парочку на завтрак?