– Лезь сюда скорее!
Я окидываю взглядом его убежище:
– Ты серьезно думаешь, что я пролезу?
Он не успевает ответить: тварь снова бросается, и я, не задумываясь, падаю на асфальт. Надо же, какая я миниатюрная, и зачем только сижу на диетах? Через полминуты я уже оказываюсь под лестницей рядом с Бэни. И… мне тоже страшно: грохот, сыплющаяся земля и рычание вряд ли кого-то вдохновляют. Я могла умереть уже несколько раз… странно, если в конце концов это произойдет здесь. И в такой компании.
Я вспоминаю карусель, которую нам подарили. Миниатюрный Бэни ведь сидел именно на…
– Бэни, откуда здесь утка? И… это точно утка? Что за дурь ты употреблял?
В темноте волчьи глаза светятся. И выглядят такими испуганными! Это снова наш Бэни. Трусоватый дурень. Не тот, кто бродил по явно опасному району с явно опасным человеком.
– Я… не знаю.
– Что за чушь? Почему у тебя такие кошмары?
– Я не знаю!
Подумав, я выбираю самую логичную на первый взгляд тактику:
– Бэни, наши отравились газом и лежат в отключке! Это место – порождение твоей фантазии, причем фантазии больного наркомана!
Оборотень молчит, переваривая информацию. Потом выгибается и начинает чесать ухо задней лапой. Как же мне хочется его убить… Закончив, Бэни мотает головой:
– Я не знаю. Я не виноват. И между прочим, никакой я не…
– Ты идиот, Бэни! Что это?
– Да не знаю я!
Он почти рычит, скаля зубы, и я морщусь от его дыхания, пахнущего сырым мясом. Не церемонясь, я хватаю волка за загривок и притягиваю его поближе:
– Быстро! Что было в воспоминании? С кем ты шлялся по заброшенному городу и что искал? Помнишь? Ну?
После каждого предложения я встряхиваю его так сильно, что его голова мотается из стороны в сторону. Бэни издает жалобный вой и начинает бессвязно рассказывать:
– У меня… был человек. И он был несчастным. Он усмирил меня одним взглядом и взял к себе. Он работал в какой-то организации, они что-то искали, какой-то проход… вроде как туда, где есть страшная тьма. Я слышал от них про Коридор и Город. Про каких-то детей… Детей Гекаты. Они искали пропавшую девочку… И женщину-врача, у которой были… паранормальные способности, она убила всю свою семью. Мы ходили по заброшенным местам. А потом… потом мой человек уехал и не вернулся. Я искал его. Долго-долго. Вскоре я потерял контроль и перестал принимать лекарства. И вот я здесь. Я ничего не помню, даже как его звали. Но я… тоскую. Всегда буду.
Поток слов прерывается, и Бэни смотрит на меня. Смотрит мрачно, сосредоточенно и жалобно, и… в этом взгляде очень мало от человека, почти совсем ничего.
– Ты… видела его?
Качая головой, я зачем-то прижимаю его к себе и глажу. Нет, не сейчас, я не уверена ни в чем, хотя истории оборотня и Элмайры пересекаются в совершенно очевидном месте. Решая отложить это до лучших времен, я думаю, как мне вытащить Бэни – обе части Бэни, человеческую и волчью. Абсурд, но крыльцо над нами продолжает дрожать и прогибаться под ударами гигантской утки, и она действительно может нас сожрать.
Я вздыхаю и сосредотачиваюсь. Продолжая трепать рыжевато-серую шерсть, я медленно произношу:
– Бэни, слушай… А если человек в Городе?
– Он бы меня нашел.
– А если он тебя забыл?
– Он должен меня помнить. Он не я. Не такой слабак.
Хм. В этом облике Бэни соображает еще хуже, чем в нормальном. У меня складывается ощущение, что я говорю с маленьким ребенком.
– А если он найдется, а? Бэни, давай поищем. Мне не нравится сидеть тут с этой уткой.
– Я… боюсь.
– Убей ее. Он разве не учил тебя бороться со страхами? Он стал бы прятаться под крыльцом? Ну давай же!
Бэни колеблется, но все же кивает.
– Ладно… я попытаюсь, Эш.
Он неуклюже выбирается наружу. Тварь сразу замечает его, раскрывает клюв и шагает к нему навстречу. Оборотень рычит, прыгает и вцепляется зубами ей в крыло.
– Получай!
Я слышу ужасные вопли, мои барабанные перепонки чуть ли не лопаются. Крыльцо обваливается, и в то же мгновение картинка меркнет. Все же меня похоронили заживо. Просто это произошло чуть более глупо.
Джон склоняется ко мне, и я растерянно улыбаюсь, понимая, что моя голова лежит у него на коленях.
– Облажалась, да? – спрашиваю я почему-то шепотом. – Бэни не очнется? Я… старалась, Джон. Правда.
Он убирает мою челку со лба и ненадолго задерживает руку у виска. Его ответ звучит спокойно:
– Ты все делала правильно.
Я медленно сажусь и затем поднимаюсь на ноги. Шатаясь, я оглядываюсь вокруг. Кресло Элмайры почему-то пустое.
– Она открывает окна в доме, – отвечает на незаданный вопрос Джон. – Идем?
Я бросаю взгляд под ноги и вижу банку и карусель. Совершенно бездумно разглядываю фигурку Бэни, восседающего на ярко-желтой утке. Потом настоящего Бэни, спящего на полу.
– Нужно разбудить Вана Глински. И Львовского.
– Джон, я…
– Мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Я могу опять провалиться, как было с Элмайрой. И тогда я не проснусь сам. Память умеет ставить ловушки.
Он просит меня. Причину своих кошмаров. Я кусаю губу, не понимая, радоваться мне или горевать, и наконец просто киваю и быстро направляюсь к двери:
– По рукам. С тебя мороженое.
Конечно, я помогу. О чем бы ты ни попросил.
Командир
В кабинете шефа меня встречают разрисованные собачьи маски – это первое, что я вижу. Я торопливо отвожу взгляд, сосредотачиваясь на другом: газ не рассеялся, дышать лучше через платок, Элмайра сюда явно не добралась. Я сама распахиваю окно и, вдыхая холодный воздух, постепенно прихожу в себя. Подождав чуть-чуть, направляюсь к столу шефа.
Ван Глински и Львовский сидят, уронив головы на стол. Заметив между ними бутылку водки и стопки, я с сомнением приподнимаю бровь:
– Джон, ты уверен, что они просто не…
– Она не открыта. – Некберранец постукивает пальцем по горлышку.
– Ну… ладно. Кто первый?
Джон спешно кладет ладонь на затылок Глински. Я повторяю жест, и меня вновь обжигает – намного сильнее, чем при прикосновении к Бэни. я вспоминаю то, что видела в сознании Элм, и спешно выкидываю это из головы: нужно думать о другом. Джон ободряюще улыбается, и все вокруг снова чернеет.
…Первые воспоминания похожи на кадры разорванной кинопленки. Мелькают лица. Дома. Винтовки со штыками. Алые флаги.
Картину сопровождает мешанина звуков – смех, крики, стрельба, шум дождя и ветра. Обрывающаяся песня, врезающееся в уши странное слово.
Гренада[8].
Пять секунд – умопомрачительно красивое небо и множество всадников на его фоне. Закат. Закат и ослепительное, невероятное войско, напоминающее рыцарей Камелота. Впереди…
Нет. Не может быть. Разве я думала, что без шрамов Ван Глински станет… другим?
Наконец я вижу что-то определенное. Он – совсем молодой, одет в гимнастерку, и его можно узнать лишь по глазам, идеальной выправке и рубцу на переносице. Его волосы короче и темнее, на лице почти нет морщин. Он стоит навытяжку перед невысоким лысеющим человеком. Человек щурится, он не достает Глински и до подбородка.
– Честь знать вас.
Человек улыбается и вешает на грудь «единоличнику» орден, вроде того, что шеф надевает по праздникам.
– Честь служить.
Человек хлопает по его плечу и идет к кому-то другому. За его спиной – алый флаг с незнакомой эмблемой.
Картинка меняется. Глински на политическом собрании, на стене все тот же флаг, а также портрет того человека в черной раме. Я не знаю никого из говорящих и не могу понять, о чем идет речь. Чаще других звучит слово «репрессии», Глински явно недоволен: он стучит кулаком по столу и повышает голос:
– Трех на Севере более чем достаточно. Кого вы собираетесь туда упечь?!
В противоположном конце зала сидит крупный мужчина с почти такими же грубыми, как у Глински, чертами лица. Он переводит взгляд на стоящих у двери охранных – судя по форме, это именно они. Он подает знак, и серые, одинаковые люди идут к «единоличнику». Кажется… Я понимаю, что будет дальше.
Следующий эпизод мне знаком. Лаборатория, худой рыжий мужчина с выдающимися скулами вводит в вену Глински шприц. Его голос звучит успокаивающе, но в нем все же звучат садистские нотки:
– Да. Бессмертие – это немного больно…
В шприце виднеется сероватое вещество. Глински внезапно бледнеет, хватается за горло и падает на колени. Почти тут же он вскакивает и наваливается на стол. Его лицо искажается настолько, что медик в ужасе шарахается и зовет кого-то на помощь. Но «единоличник» уже сметает со стола вещи, хватает склянки и швыряет их. Я знаю: они достигнут цели.
Тьма. Я вижу железную проволоку, за которую цепляются пальцы, и ничего больше. Снова вспышка, и я – совсем недолго – смотрю, как он целует женщину под красной стеной, на фоне красной башни. Женщина светловолосая и головокружительно красивая, а он… головокружительно счастлив.
– Я назову его Рихардом… если у нас будет сын.
Затем я вижу войну. В небе что-то оглушительно ревет. Люди защищают город вроде нашего: низкие дома, узкие улицы. Навстречу ползущим машинам сначала бегут всего несколько солдат, а затем – целя толпа. Серая, оборванная, похожая на волчью стаю. Все заволакивает дымом. Взрывается граната. Вместе с ней взрывается мое сознание.
…Светловолосая женщина, которую Глински так бережно держал в объятьях, распарывает ножом его рот. На женщине черная форма с незнакомыми нашивками – черепами и дубовыми листьями. Холм, на котором они сражаются, заливает дождь.
Мир снова меркнет. Я потираю пальцами виски, переглядываюсь с Джоном и получаю в ответ только короткий кивок. То, что мы видели, пока не помогло понять…
– …полностью поддерживаю, но наверху считают, что необходима политработа.
Глински жмет руку мэру – еще не такому высушенному и не такому усталому. Тот улыбается.