Лейтенант оторвался от бумаги, но не посмотрел на Андрея, а посмотрел почему-то в окошко, отсюда, из желтого света, в синий наружный утренний свет. Не знал Андрей, что потому так трудно и медленно писалось лейтенанту, что и перед ним неотвязно стояло то же самое. Как встречал санитарный поезд из Вологды – его ждали двое суток по радиограмме, – как шел от вагона к вагону, принимая на руки неощутимо, невесомо воздушных детишек, будто не их, а раненых птиц, и не мог при этом смотреть им в глаза, в которых, казалось, только и оставалось что-то весомое и живое. А когда, протягивая руки, все-таки натыкался на встречный взгляд, прямой и немигающий, какого-то белого, зимнего цвета, то опускал глаза и чувствовал, как запирало в груди дыхание и все тело коченело.
Да еще рассказ – невнятный, на ходу, в спешке – этой маленькой черненькой женщины о том, как собирала по домам и по улицам одичавших детей, которые и фамилий-то своих не помнили, она давала им свою фамилию, как тонули на грузовичке, когда бомбили их на Ладоге, перебираясь по неверному льду, а бойцы вытащили, спасли; как от Жихаревки до Вологды из-за жестоких поносов устелили они дорогу детскими могилами, а потом, в больницах, чуть не дыханием выхаживали остальных, уцелевших…
Теперь посмотрел лейтенант на Андрея, медленно, особенно как-то посмотрел. И, потерев кулаком глаза, отмаргиваясь, оттого что жгла усталое зрение яркая лампа, спросил кургузо:
– Где он… твой, живет?
Было для Андрея в этом вопросе многое. Последняя встреча, Васькины верующие глаза, которые невозможно обмануть.
32
В эту ночь Васька заболел. Температура поднялась выше сорока. Лежал он весь в поту, с красным лицом и тяжело дышал. Завтракать утром не захотел, только пить и пить.
Пришла Ксана, села рядом.
– Смотри, Вася, мама прислала тебе рубашку и штаны. А еще книжку сказок.
Васька кивнул, говорить ему было трудно.
– Хочешь, я тебе почитаю?
Он опять кивнул.
– Вот хорошая сказка, – сказала Ксана. – Про Ивана, крестьянского сына, и чудо-юдо… Жили старик со старухой, а у них было три сына, а младший сынок – Иванушка. Жили они, не ленились, без устали трудились, пашню пахали да хлеб засевали.
– Обильно, – прошептал Васька. – Хлебушко до краев…
– Что? – спросила Ксана. – Так вот, разнеслась в том царстве-государстве весть: собирается чудо-юдо поганое на землю напасть, всех людей истребить, все города-села огнем спалить. Затужили старик со старухой, загоревали. Старшие сыновья утешают их: «Не горюйте, батюшка и матушка, поедем мы на реку Смородину, на калиновый мост. Будем биться насмерть». – «Я тоже пойду, – говорит Иванушка. – Не хочу дома сидеть».
Ксана прервалась и вдруг сказала задумчиво:
– Мама говорит, что плохо, когда на листья снег упадет. Будто примета, что молодых солдат много погибнет…
– Почему? – подал голос Васька.
– Ну, суеверие такое. Мы-то с тобой знаем, что это неправда.
– Конечно! – произнес он и закашлялся.
К обеду появилась женщина-врач, попросила Ваську приподняться. Выслушала трубочкой спину, грудь, в рот заглянула.
Боне, который находился в спальне, она сказала:
– Двустороннее воспаление… Нужно отправлять в больницу.
– Сделаем, – отвечал Боня и стал смотреть, как врач выписывает бумажки.
Васька дождался, когда врач ушла, попросил Боню:
– Не увозите меня.
– Как же, – возразил тот. – Тебе лечиться надо.
– Не увозите, – сказал Васька и заплакал.
Ксана отозвала Боню в сторону и прошептала ему:
– Он боится, что не увидит солдата.
– А когда он придет?
– Обещал утром. – Ксана добавила: – Последний раз.
– До вечера подождем, – решил Боня. – Пойду директору скажу.
Постучались, вошли трое военных.
Васька захотел подняться, никак через слезы не мог он разобрать, кто же из них дядя Андрей.
Но двое остались у двери, а третий приблизился к постели.
Произнес родным голосом:
– Что же ты, Василий? Все-таки заболел?
Васька отвалился на подушку, захотел улыбнуться.
– Нет… Я скоро встану.
– Да уж полежи теперь, – сказал солдат. – Куда тебе торопиться?
– А ты?
– Видишь, уезжаю.
– На фронт?
– На фронт, Василий.
– На реку Смородину, на калиновый мост… – произнес Васька.
– Да, вроде того. Там река Сейм протекает.
– А когда вернешься?
– Теперь скоро, Василий. Фашистов добьем. Ты учись и жди.
– Я буду ждать сильно-сильно, – сказал Васька и закрыл глаза.
С закрытыми глазами добавил:
– Вот только снег выпал… И зачем он выпал! Зачем?
– Погода такая, – ответил солдат. – Но все равно весна… Помнишь, из Робин Гуда я стихи читал? «Двенадцать месяцев в году, двенадцать, так и знай, но веселее всех в году веселый месяц май!»
– Веселый, – сказал Васька. И закрыл лицо руками.
– Вашу винтовку нашли? – спросила Ксана.
– Винтовку? Да, да, конечно. Поэтому и еду, – отвечал дядя Андрей, оглянувшись на военных. Они уже делали ему знаки, что пора идти.
Были они при полной форме, в ремнях и даже с пистолетами. У солдата дяди Андрея не было ни кобуры, ни даже ремней или погон.
Только Васька этого разобрать не мог. А Ксана хоть и видела, но ничего не сказала.
– Будь счастлив, Василий. – Солдат наклонился, поцеловал мальчика в лоб. Долго смотрел на его лицо, словно пытаясь запомнить. Хорошо смотрел, как на своего, на родного человека.
Протянул руку Ксане:
– До свидания, подружка! Не забывай!
– Я никогда не забуду.
– Вот и спасибо. Я вас с мамой тоже буду помнить.
– Хотите, провожу? – спросила девочка.
– Нет. Будь около Василия. Не бросай его.
Тут один из военных сделал шаг вперед и строго произнес:
– Боец Долгушин, свидание закончено.
Андрей оглянулся, встал.
Быстро направился к двери, но с полдороги вернулся, торопливо заговорил, наклоняясь к Ваське:
– Жди, мой мальчик. Вернусь, будем вместе… Всю жизнь вместе! Прощай!
Солдат дядя Андрей и двое военных ушли, а Васька остался ждать.
Селигер Селигерович
– Эта книга, брат, мудреная – я тебе скажу…
Книга любопытная и рассудку требует немало.
Селигер называется.
Я люблю встречать солнце. Я беру свою лодку, удочки и выезжаю ему навстречу.
В детстве я любил рисовать солнце. Если бы каким-то образом сохранилось все, что я так усердно тогда пачкал, то глазам предстала бы невероятная коллекция солнц. Там были бы круглые, продолговатые и даже квадратные или ромбовидные солнца, от совсем крошечных до огромных, которые не помещались на целой странице и продолжались на белой праздничной скатерти.
Когда мои друзья рисовали косые дома с косыми трубами, я рисовал свое солнце, когда они рисовали танки или самолеты, я рисовал еще солнце, и когда они рисовали солнце, я опять рисовал его.
Но мое солнце должно быть самым прекрасным и самым большим, и я старался изо всех сил. Однажды я потратил на него все свои карандаши: рисовал его красным карандашом и синим, коричневым и зеленым. Но неожиданно мое солнце стало совсем черным. И за черное солнце я получил красную двойку.
Это сейчас может показаться смешным, но странные мысли о большом количестве горящих на дневном небе солнц смущали меня. Я был уверен, что у каждого человека есть свое, только ему данное солнце, своей формы и своего цвета. У кого-то оно полукруглое и зеленое, у кого-то в голубую полосочку, а у кого-то, может быть, в пятнах или совсем темное… Что же тут поделаешь!
И еще я думаю, если бы каждый из живущих людей нарисовал свое солнце, то, наверное, и получилось бы то общее, большое, главное наше солнце, которое я напрасно пытался в детстве нарисовать один.
Рано. Пар вьюнами отваливает от воды и, курчавясь, висит в воздухе. Словно на дне дымится много невидимых труб многих невидимых деревенек. А ты плывешь по тонкому стеклу, раскалывая его пополам – со всем, что оно имело, – с его вторым миром, который реально существует рядом с первым, не изменяя ни единого цвета, ни единой его пропорции.
Темный круг неподвижной загадочной воды в темнозорь, где-нибудь посреди камышовых зарослей. Теплый рассвет, расплывающийся, как масляное пятно на стекле, и брошенный в середину этого рассвета поплавок. Его белая точка пока намертво впаяна в огромное зеркало. Клева сейчас не будет. Рано.
От воды идет мокрый холодноватый дух, и я ловлю его ноздрями, глубоко вдыхая. В легких не бывает нервов, но у меня больные легкие, они чувствуют все. Холодящую росу в воздухе, изморозь или горячие испарения трав. На Селигере они отлично расправляются и тихо заживают, и это я тоже чувствую по медленной боли, которую слышу во сне.
Честно говоря, несколько лет назад я решил, что с жизнью у меня покончено. Случилось то, чего я больше всего боялся и чего, кажется, ожидал. Врач как-то не сразу сказал:
– Да. У вас открылся туберкулез. Но вы не впадайте в панику. Пока ничего страшного. Вы слышите меня, молодой человек?
Я его слышал. Я выходил из больницы и споткнулся на ступеньке. Еще бы не слышать… Я боялся этого, и оно пришло. До этого умерла мать, потом дядя. Заболела сестренка… «Вы слышите, молодой человек? Ничего страшного». А я видел, как умирала мать. Я был тогда маленьким и запомнил только это. Я часто пытаюсь представить мою маму. Уже много лет я по крохам собираю о ней все, что можно узнать. Я понял, она была очень нежным человеком, моя мать. Она казалась такой большой, много пережившей, а недавно я узнал, что мне исполнилось столько же, сколько было ей, когда ее не стало.
«Вы слышите, молодой человек? Ничего страшного. Только не впадайте в панику!» А я все еще ходил в институт в той гимнастерке, в какой пришел из армии. Мой сосед на лекции спросил меня: