Братья выслушали Илью, уставясь в пол. Они даже друг на друга не смотрели. Ничего такого они вспомнить не могли. Но если Илья про задвижку знает… Тогда… Лихо это они по пьянке добро свое профукали!
Илья предложил еще чайку согреть, но братья заторопились домой.
– Ха! Понимаю! Времечко не ждет! Не ждет! – оживился Илья и встал. И братья встали. – Можете на меня как всегда… Как на своего, – говорил он, выходя вслед за ребятами во двор. – Если свистнете, готов соответствовать! А подарка не возьму больше, так и знайте! Задвижечку отодвигайте, одежу несите, но… За наличные! Ну! По петушкам?
Колька и Сашка неуверенно кивали. Были они подавлены. Торговали – веселились, подсчитали – прослезились!
У самой калитки Колька со вздохом оглянулся и, не глядя Илье в глаза, спросил, голос его прозвучал жалобно:
– Но… Может, нам сала немного… Мы бы взяли.
Сашка промолчал. Он даже отвернулся, чтобы не видеть Колькиного унижения.
Илья уж совсем собрался уходить. Удивился. Переспросил:
– Сала? Вам… Сала? – И сделал паузу, рассматривая в упор братьев. – Так вы, живоглоты, вчерась его подобрали, у меня только голая тряпица с солью осталась!
Братья удрученно молчали. Про сало, кроме того кусочка, что совал им на закус сам Илья, они тоже не помнили.
– С кормежкой вы тово… Вы за четверых хаваете-то! – Илья вздохнул, как неприятно было ему отказывать своим лучшим друзьям. Вдруг он оживился: – Ха! Постой-ка! Посмотрю, а вдруг…
Щедрость из него так и перла. И щедрость, и широта душевная. Не мог он отпустить лучших друзей с пустыми руками!
Он скрылся в доме, вернулся, неся в руках небольшой, с пол-ладони, кусочек сала. Тут же отыскал лопушок, завернул в него. Помедлил, поколебался, сразу видать – последнее отдавал. От сердца отрывал, как говорят!
Он так и сказал, протягивая:
– Ладно уж, в честь дружбы… Сам как-нибудь проживу.
Братья вразнобой сказали: «Спасибо». И пошли.
Илья смотрел им вслед. Вдруг крикнул:
– Эй, живоглоты!
Кузьмёныши оглянулись. Он молча на них смотрел, будто колебался, сказать или не сказать, но вдруг крикнул негромко:
– Тикали б вы отсюда! Правду говорю! Бегите! Что есть мочи бегите!
13
В колонию не пошли.
Если даже директор, как говорили, что-то там привез и наварят горячей бурды, им все равно не хватит. Опоздали. Еще кому-то подарочек. Правда, не такой жирный.
Только скрылась деревня, свернули они с проселка, покрытого мягкой, горячей пылью, в поле, а за ним, вдоль кустиков, речка Сунжа бежит. Тут по-над берегом, среди зарослей колючей ежевики и дикой маслины с мелкими серебристыми листьями – птицы на нее, как заметил Сашка, никогда не садились, – прилегли на траву.
Говорить не хотелось.
Колька первый нескоро произнес:
– Голова трещит! А у тебя?
Сашка угрюмо отмалчивался.
– И трещит, и гудит… Паровоз, а не голова! Больше пить никогда не буду… Я и не думал, что это так…
Он не договорил, спустился с берега к воде, стал зачерпывать воду руками и плескать на лицо. Потом, сложив руки ковшичком, напился и, прихватив сколько можно воды, хоть капало сквозь пальцы, принес к Сашке и вылил ему на лицо. Плеснул – Сашка даже не отвернулся, а может, и не заметил.
– Ты знаешь, что такое собачник? – спросил он, не открывая глаз. Капли блестели у него на носу, на лбу и стекали по вискам.
– Что? – без любопытства спросил Колька. – Собачник? – Он сообразил, что в умной башке Сашки что-то заваривалось важное. – Нет, не знаю.
– Ящик… Железный такой ящик, – продолжал Сашка ровно, глаз не открывая. Может, он сон свой рассказывал. – Снизу вагона его подвешивают… Это когда мы на одной станции стояли, я в соседнем поезде углядел… А Зверек флажками ткнул и говорит: собачник, мол, до войны или когда там… собак, говорит, в таких ящиках возили. А сейчас и людям впору ездить.
– Ловок твой Зверек! – Колька вздохнул.
– Вместе ворон ловили, – сказал Сашка и открыл глаза. – Так вот, я тогда залез, примерился… И правда, ехать можно.
Колька понял.
– Значит, пора? – спросил, глядя на Сашку. – А колония?
– Попробовали же!
Сашка рассказал анекдот про человека, который увидел на дороге дерьмо. Нагнулся, удивился, на язык попробовал. И вдруг воскликнул: «Хорошо, попробовал, а то бы вляпался!»
Колька не засмеялся. Он прикрыл лопушком голову и дремал на солнышке. Да и чего смеяться, если они оба, по тому самому анекдоту, вляпались… С колонией вляпались… Да и с Ильей тоже.
А Сашка уже не терпел. Его идея подтачивала.
– Пойдем на станцию, – предложил он.
– Сейчас?
– А когда еще…
– Может, сперва это… Может, склад покурочить? Как говорит Зверек…
– Не Зверек он – Зверь, – сказал Сашка жестко. – Ну, пошли? Да ты не думай, мы сегодня и вернемся!
Колька понял, что Сашка не зазря себя и его гонит, значит так надо.
– Полежим чуть-чуть? – попросил он. – У меня ноги дрожат.
– Вот и разойдемся, – деловито произнес Сашка. – Вон, кстати, подвода…
Вовремя Сашка углядел подводу, а так бы топать им на станцию до вечера. И то неизвестно, дошли бы.
Через поле, наперерез, выскочили они к телеге, крикнули издалека:
– На станцию?.. Дяденька?
– На станцию, тетенька, – сказал мужчина и показал, рукой повелел: – Садись! Авось да небось добежим! У меня паровоз ходкий!
Не старый мужик и не седой, как заметили братья, но старей Ильи. В линялой, до белизны выгоревшей гимнастерке с белыми, от кальсон, пуговицами, в кепочке с козырьком на глаза. Сидел, подремывал, изредка вскидывал на дорогу светлые с голубизной глаза и опять погружался в себя. На братьев, подсевших к нему, он уже не обращал внимания.
Где-то лишь на подъезде к станции полюбопытствовал:
– Колонисты небось?
– А что? – настороженно спросил Колька.
– Бегете…
– Куда… Мы бегем?
– Ну куды-куды… Ясно, куды все бегут… Домой! – сказал мужик и причмокнул, понукая лошадь.
– Может, у кого и есть дом… А у кого и нет, – огрызнулся Колька. И посмотрел на мужика.
Но тот, видать, не собирался ссориться и разговор затеял вовсе не для обличения. Он приподнял кепочку, глянул на братьев, точно в голубое окунул. Молвил кротко:
– А ведь верно. У кого он есть… А у кого? Я скажу: такая война, что всех перевернула и выкинула из привычного… Небо с землей поперепуталось, живые с мертвяками… А нонче-то вдруг все поняли – войне-то конец… О доме заговорили… – Он помолчал, но ответа не ждал. В свое погрузился. И снова начал неожиданно: – До этого о жизни не думали, думали не как жить, а как бы выжить… Не до жиру, быть бы живу – во как думали! Как уцелеть. – Он постучал кнутовищем по ноге, и она отдалась деревянным стуком. Только теперь братья заметили – мужик-то без ноги. Инвалид, значит. Он между тем продолжал: – Отдал часть себя, другую часть готов был отдать. Вроде сам себе не нужон был. А сейчас дело-то к концу, так себя жалко стало… А вдруг, думаю, поживу? А где жить? – спрашиваю. Дом-то где? Где? Нету… Семью поубивали и дом спалили. Так я в свою деревню не поехал, как узнал. Приехать на такое – все равно что на кладбище поселиться! Кажен день кровью истекать. Себя убьешь… Вот и решился в Березовскую… Ну как приживусь… Вы-то малы, у вас запас времени есть шерстью обрасти. А у мине нет. Я без надежды поселялся… Это сейчас надежда появилась. Вон за станцией на подсобном я вкалываю. Если что – Демьяна спросите…
Сказал и снова будто под козырек спрятался. Ушел, как черепашка под панцирь.
Когда братья у станции сошли, поблагодарили, он вроде бы оживился, кивнул:
– Бывайте! – И дернул вожжи. – А вообще приходите, если не побегете… Я-то лично не побегу. Край-то богатый, можно бы жить… Страх все портит. А мне так все одно бояться нечего. Кончилась моя боясть…
Братья еще раз сказали «спасибо» и пошли. Враскорячку пошли, костистые их зады на тележных слегах порядком набило. Добрели до серных ямок, ополоснулись – стало легче. Совсем легко. Будто те вонючие ямки были наполнены живой водой из сказки.
А когда-то, в невероятно далекие времена, ехали сюда, на воды, барышни и барины из северных столиц… В белых нарядах, с цветными зонтиками, в богатых экипажах, гуляли тут столичные дамы и усатые офицеры, и все затем лишь, чтобы попить кавказских вод и привести в порядок здоровье… Играл им тут духовой оркестр, цвели глицинии. А после горячих вод прекрасные господа поднимались наверх, к ротонде, и смотрели на дальние горы в закатном золотом свете… Как выразилась Регина Петровна: лицезрели!
Так ли было или придумала воспитательница сказку, братья не разобрали. Воды-то были, они тут и до Кузьмёнышей текли. А вот что касается господ, ради ямок тащившихся без поезда из Москвы, тут братья откровенно засомневались. Ради чурека, скажем, ради картошки или алычи – другое дело… Жрать захочешь – прискочишь… А вода, она и есть вода. Ешь – вода, пей – вода… срать не будешь никогда!
Но поезда все не было, а его здесь, с горки-то, издалека видать; братья забрались на небольшую вершинку, где блистала белоснежная ротонда.
Вблизи она оказалась не такой уж белоснежной. Была она облезлая, загаженная, да к тому же все колонны исписаны, исцарапаны надписями: по-русски и по-немецки, наверное.
Сашка присел на каменные ступени, стал смотреть на долину. Как некогда барышни и кавалеры смотрели. А Колька нашел острый камень и нацарапал на колонне: «Кузьмины из Томилина. 10.9.44 г.».
Усмехнулся, разглядывая надпись. Знайте наших, тоже, мол, принимали воды и лицезрели закаты в горах! Приедут они через… ну… через двадцать лет стариками, как этот Демьян, покажут шакалам детдомовским на ротонду: гуляли тут с Сашкой… Оркестр, мол, играл, и барышни с зонтиками ахали от восторга…
Колька свою картину додумать не успел – за дальним изгибом плешивой горы дымок показался. Братья рысцой побежали вниз, успели как раз к поезду.
Сашка деловито прошел вдоль состава, заглядывая под вагоны, наконец нашел то, что надо, позвал брата.