– Да. Да… Только это никому, ладно?
Братья кивнули.
– Мне велели… Приказали в милиции – никому. Так вот, они наставили ружье прямо вот сюда. – Она указала на лоб. – А мальчик дернул взрослого за локоть, думаю, что это был его отец. И ружье выстрелило мимо. Мальчик опять что-то ему крикнул, и тогда мужчина посмотрел на меня и заорал по-русски: «Ухады! Убирайся! С этими…» – и стволом на детей. Я к дверям, потом вернулась, схватила мужичков в охапку… А они всё на меня стволом, куда я – туда и ствол… может, они боялись, что я закричу? А я как выскочила во двор – сразу и взорвалось… Все там сгорело… И ваша папаха тоже сгорела. А дальше беспамятство какое-то. Ничего не помню. Только слово это застряло: «Ухады!» И ружье повсюду за мной. Я его и сейчас вижу.
– Они Веру убили, – сказал Колька. – Она в кабине сидела. Ей сердце пробили, а она побежала, потом упала.
– А меня пожалели… Почему? Я об этом в больнице все время думала. А когда меня допрашивали, велели об этом не говорить. Вообще ни о чем не говорить. Мол, бандиты – выловят их, и дело с концом. Только я думаю… Не надо было папаху трогать.
– Почему? Не надо?
– Не знаю. Не надо, и все. Они на нее смотрели… Так странно… Будто я что-то живое резала…
– А тут солдаты были, – сказал Колька, – которые ловят.
Сашка спросил:
– Эти… Ну, трое – страшные?
– Я и не поняла! – Регина Петровна почему-то снова посмотрела в окно. – Люди как люди. Один в штатском, а двое вроде в военном… Без погон, кажется. И мальчик, такой, как вы… Черненький… Он во все глаза на меня… Отец прицелился, – и она опять показала на лоб, – а он его за локоть…
– А лошади были?
– Не видела, – сказала Регина Петровна. – Может, и были.
Сашка посмотрел на Кольку и достал желтую гильзу:
– Вот, – положил на стол. – Ихнее. От того выстрела.
Регина Петровна испуганно взглянула издалека на гильзу. Спросила тревожно, заглядывая братьям в глаза:
– Так вы бежать… Куда?
Братья посмотрели друг на друга и ничего не ответили. Колька тянул назад, в Подмосковье. Сашка звал вперед, туда, где горы. Было решено промеж ними: сядут, куда первый поезд пройдет.
Регина Петровна поднялась, снова закурила.
– Пропадете вы! – резко произнесла она. – Мы лучше уедем вместе. Только не сейчас, сейчас я не могу. Я еще плохо себя чувствую.
Не докурив, выбросила папироску. Уж очень часто она зажигала и выбрасывала папироски, братья это заметили. Так ей никакого запаса не хватит.
От окна спросила:
– Вы слышали что-нибудь про подсобное хозяйство?
– Ну? – сказал Колька. А Сашка кивнул.
– Меня туда посылают. На поправку. Там две коровы, козы, телята… Поедемте? Со мной?
– А что там делать? – спросил Сашка. Но он уже знал, что с Региной Петровной он куда угодно поедет. Значит, и Колька поедет. А потом они и навовсе вместе смотаются.
– Будем пасти… Следить, кормить… Это для меня такой отдых придумали. Но я одна ехать боюсь!
– Далеко? – спросил опять Сашка. Он совсем другое хотел спросить, но спросил это.
– В горах, но в тех горах… По другую сторону железной дороги, – быстро сказала Регина Петровна, сразу поняв, куда гнет Сашка. – Там никого нет. Они за станцию не ходят… До сих пор не ходили!
Но Колька в первую очередь подумал о заначке.
– А сюда? Мы вернемся?
– Сюда? – Регина Петровна стала закуривать, никак у нее не зажигались спички. – Ну конечно. У нас даже свой транспорт будет. Молоко или еще что ребятам будем привозить.
– «Студебеккер»? – воскликнул Сашка.
– Секрет, – сказала Регина Петровна.
Но Кольку волновала не машина, а заначка. Отрываться надолго от заначки – дохлое дело. Так и потерять недолго! Тут-то она рядышком, сходишь, рукой пощупаешь, пересчитаешь – и на душе спокойно. А там… Ты спокойно спишь, видишь во сне одиннадцать баночек, каждая блестит крышечкой, как золотой монеткой! И каждая – пропуск в рай! А придут эти с миноискателем, разворотят, как тот подпол…
Пока Колька переживал по поводу заначки, Сашка спросил про мужичков: а с ними как же?
– Мужички с нами поедут, – сказала Регина Петровна. И повторила: – Только мне одной с ними страшно. А так мы будем все вместе жить. Ну, как семья все равно… Поняли?
Нет, про семью братья не поняли. Они этого понять не могли. Да и само слово-то «семья» было чем-то чужеродным, если не враждебным для их жизни.
Для них и весь мир делился на семейных и несемейных. И эти две половинки были до сих пор несовместимы.
22
Уйдя от воспитательницы (Колька в кулаке сэкономленную подушечку зажал), они на ночь поспорили. Не сильно. Так, малость.
Оба хотели бежать, в этом разногласия у них не было. Но Колька требовал бежать немедленно. И никаких хозяйств! К чему им коровы да козы?
Сашка же советовал подождать Регину Петровну. Она сейчас слабая, она сама так сказала. Бежать сейчас не сможет. А когда окрепнет, они вместе уедут.
И потом, от подсобленного – так Сашка произнес – хозяйства может быть и прибыль какая! В придачу к их заначке! Вон от консервного завода и не ждали ничего, рады были хоть слив нажраться, а повернулось как!
Сашка умней, это ясно. Все загодя примерил, взвесил.
Колька вздохнул и нехотя согласился.
Он тоже понимал: никто их нигде не ждет. А поездов много. На один не сядешь, так на другой… Нищему терять нечего, одна деревня сгорит, он в другую уйдет.
Перед отъездом сходили в Березовскую, посмотрели на дом Ильи.
Все выгорело: и хата, и сарай, и деревья вокруг дома. Огород был пуст. Наверное, картошку вырыли соседи. А может, и колонисты помогли.
В бурьяне, покрытом, будто пылью, белым налетом пепла, торчала знакомая тележка с заржавленными колесами. На ней Илья дрова возил.
Колька подошел, ткнул ногой. Тележка отъехала. Колька еще раз ткнул… Потом нагнулся, отыскал веревку, за собой потащил.
– Брось! – сказал Сашка. – Охота тебе?
– А вдруг понадобится?
– Зачем?
Колька не ответил. Но тележку довез до Сунжи и спрятал в кустах.
– Она тебе что? Мешает? – спросил он Сашку.
– Мне не мешает! – огрызнулся тот.
– И мне не мешает. Вот и пусть лежит. – И добавил: – Она жрать не просит…
Колька не мог наподобие Сашки все заранее высчитать и выложить. Не так у него мозги устроены. Но и он понимал: если вещь валяется, ее надо подобрать. А опосля думай, что да зачем.
Вот Илью с его домом было ребятам жалко. Жулик он, Илья-Зверек, но жулик-то веселый, почти свой.
Колька поковырял ногой в пепле, произнес задумчиво:
– Он как чувствовал, что его сожгут!
– А почему? – спросил Сашка. – Почему никого не тронули, а его тронули?
– С краю…
– Ну и что? Машину вон в самом центре взорвали!
– Может, они догадались, что он жулик?
– Как это?
– Просто, – сказал Колька. – Вон огород… Он и тяпкой ни разу не махнул! Собирал чужое, как свое, что до него посеяли!
– А другие? Не чужое?
– Они колхозники…
– Какая же разница!
– А зачем они жгут?
– А фашисты зачем жгут?
– «Фашисты»! Сравнил… Какие же они фашисты!
– А кто? Слыхал, как боец про них кричал? Все они, говорит, изменники Родины! Всех Сталин к стенке велел!
– А пацан… Ну, который за окном? Он тоже изменник? – спросил Колька. Сашка не ответил.
Ни до чего братья не договорились.
Поворошили пепел, огляделись, но никто не интересовался сгоревшим домом Ильи. Все, наверное, только собой интересовались.
Братья забрали тележку и пошли домой.
Уезжали они рано утром, еще и солнце не всходило. Посреди двора стоял серый ишачок с грустными глазами. Был он запряжен в тележку с двумя колесами. На тележку сложили узлы, кастрюли, мешочки с крупой, поставили бутыль с растительным маслом.
Вышел директор со своим неизменным портфелем.
Вид у него был такой, будто он и сегодня не спал.
Посмотрел на Регину Петровну, на ее мужичков, которые канючили – их подняли рано.
Кузьмёныши стояли тут же, зевая и поеживаясь.
– А эти? – спросил директор, кивнув на братьев. – Они что, с вами?
– Да, – сказала воспитательница. И тоже посмотрела на ребят. – Это братья Кузьмины. Я о них говорила.
Директор наморщил лоб, потрогал зачем-то портфель.
– Кузьмины… Кузьмины… Откуда?
– Из Томилина, – пробормотал Сашка. Нужно бы сказать «из Раменска», да Регина Петровна тут… Он посмотрел на Кольку и понял, о чем тот думает. Не зазря Портфельчик вспомнил их! Надо бы не медлить, убираться подобру-поздорову.
Директор же между тем полез в портфель, порылся, но ничего не нашел.
– Письмо вроде было… – сказал он. – О чем… О какой-то кухне… Нет, не помню!
– Поищите, мы подождем. Это ведь замечательно, что помнят, пишут… – сказала Регина Петровна и ласково посмотрела на братьев, которые поеживались и переминались около тележки. Они-то уж знали, что это за письмо! И насколько стоит его искать. Лучше бы не помнили!
Директор опять обратился к своему родному портфелю, но ничего, к счастью, не обнаружил.
– Ладно… У нас на два рта будет меньше, – сказал он. И уже Регине Петровне: – Вот вам бумага… От колхоза. Там человек, он покажет… Справитесь ли… С этими-то?
– Они дружные ребята, – сказала Регина Петровна. – Помогут.
Директор посмотрел на небо, вздохнул:
– Эх, был бы посвободней… Тоже махнул! Да где там! Сейчас еду на завод, уговаривать, чтобы назад приняли… И опять же в Гудермес, за педагогами… Пора школу налаживать… И продукты доставать… Это ведь непонятно, что происходит! – заключил он и развел руками.
Что там у него непонятного, у Портфельчика, ребята тоже не поняли: продукты ли, школа… Или завод… Ясно как божий день, что на завод их пускать больше нельзя! Это директору одному непонятно! Обокрадут шакалы завод! Опять обчистят как пить дать!
– А то приезжайте! Как освободитесь! – пригласила опять Регина Петровна и стала собираться. – Молочком угостим…