Вдруг осекся. Встал как вкопанный. Понял: ее тут нет.
Ее тут вообще не было.
Стало тоскливо. Стало одиноко. Как в западне, в которую сам залез. Бросился он за пределы двора, но вернулся, подумал, что опять через огонь пройти уже не сможет. Сил не хватит. Может, с ней, с Региной Петровной, да с мужичками он бы прошел… Ради них прошел, чтобы их спасти. А для себя у него сил нет.
Он прилег в уголке, в доме, на полу, ничего под себя не подстелив, хотя рядом валялся матрац и подушка тоже валялась. Свернулся в клубочек и впал в забытье.
Временами он приходил в себя, и тогда он звал Сашку и звал Регину Петровну… Больше у него никого в жизни не было, чтобы позвать.
Ему представлялось, что они рядом, но не слышат, он кричал от отчаяния, а потом вставал на четвереньки и скулил как щенок.
Ему казалось, что он спит, долго спит и никак не может проснуться. Лишь однажды ночью, не понимая, где находится, он услышал, что кто-то часто и тяжело дышит.
– Сашка! Я знал, что ты придешь! Я тебя ждал! Ждал! – сказал он и заплакал.
29
Он открывал глаза и видел Сашку, который тыкал ему в лицо железной кружкой. Колька мотал головой, и вода проливалась ему на лицо.
Сашка просил, ломая свой язык: «Хи… Хи… Пит, а то умырат сопсем… Надо пит водды… Хи… Пынымаш, хи…»
Колька делал несколько глотков и засыпал. Ему бы сказать Сашке, как смешно он «умырат» произносит, да сил не было. Даже глаз открыть сил не было. Какие уж тут хи-хи.
Сашка накрывал брата чем-то теплым и исчезал, чтобы снова возникнуть со своей кружкой.
Однажды Колька открыл глаза и увидел незнакомое лицо. Верней, лицо было ему знакомо, потому что у Сашки, когда он тыкал кружкой в губы, оно оказывалось вдруг такое странное, чернявое, широкоскулое… Но раньше это почему-то Кольку не смущало. У Сашки такая голова, что он себе любое лицо придумает.
А тут Колька лишь взглянул и понял: никакой это не Сашка, а чужой пацан в прожженном ватнике до голых колен сидит перед ним на корточках и что-то бормочет.
– Хи, хи, – бормочет. – Бениг… Надто кушыт. А не пымырат…
Колька закрыл глаза и опять подумал, что это не Сашка. А где тогда Сашка? И почему этот чужой, чернявый Сашкино новое лицо взял и Сашкиным новым ломаным голосом говорит? Не додумался ни до чего Колька и заснул. А когда проснулся, спросил сразу:
– А где Сашка?
Голоса своего не услышал, но чужой голос он услышал.
– Саск нет. Ест Алхузур… Мына так зыват… Алхузур… Пынымаш?
– Не-е, – сказал Колька. – Ты мне Сашку позови. Скажи, мне плохо без него. Чего он дурака валяет, не идет…
Это ему казалось, что он сказал. На самом деле ничего он не сказал, а лишь промычал два раза. Потом он опять спал, ему виделось, что чернявый, чужой Алхузур кормит его по одной ягоде виноградом. И кусочки ореха в рот сует. Сначала сам орех разжевывает, а потом Кольке дает.
Однажды он сказал:
– Я, я Саск… Хоти, и даэк зыви… Буду Саск…
И опять орех жевал… И по одной ягоде виноград давил прямо в губы.
– Я Саск… А ты жыват… Жыват… Харош будыт…
И Колька первый раз кивнул. Дело пошло на поправку.
Алхузур откликался на имя Сашка, оно ему нравилось. Колька лежал в углу на матраце, куда его перетащил Алхузур, накрыв вторым матрацем.
Однажды не выдержал, заглядывая в лицо Алхузура, спросил:
– А Сашки правда не было?
Алхузур грустно посмотрел на больного товарища и покачал головой.
– Сылдат был, – сказал он. – Я это… Со ведда… Убыгат…
– Испугался солдата? Нашего?
Алхузур с опаской посмотрел в окно и не ответил. Лицо у него было скуластое, остренькое и такие же остренькие, блестящие глаза.
– А пожар? – спросил Колька.
– Пазар? – повторил Алхузур, уставившись на него. – Пазар? Рыных?
– Да нет… Я про огонь хотел спросить: кукуруза-то горит?
Тот закивал, указывая на свой ватник, на многочисленные дырки.
– Мнохо охон… Хачкаш харыт… Хадыт нелза… В мэнэ мнох дым…
Колька смотрел на удрученного Алхузура и хихикнул. Уж очень смешно прозвучало, что в нем много дыма.
Алхузур отвернулся, а Колька сказал:
– Не сердись, я же не со зла… У тебя карандаша не найдется?
Алхузур покосился на Кольку и не ответил.
– Или угля… Надо!
Алхузур молча ушел и вернулся с куском горелой деревяшки.
Колька повертел в руках обгарок.
– От дома директора, – сказал, вздохнув. – Когда в него гранату бросили. Всю ночь горел, представляешь…
Алхузур кивнул. Будто мог знать о пожаре.
Колька удивился:
– А ты что, видел? Ты правда видел?
– Я не выдыт, – отрезал Алхузур и, отвернувшись, стал смотреть в окно. Что-то он недоговаривал. А может, Кольке показалось.
Он придвинулся к краю матраца и стал рисовать на полу схему, ломким углем изобразил колонию, речку, кладбище. Алхузур смотрел на размазанные линии, ткнул пальцем в кладбище:
– Чурт!
– Ну, пусть черт, – согласился Колька. – А по-нашему – так кладбище. А тут Березовская, значит.
Алхузур размазал Березовскую, а руки вытер о себя.
– Нет Пересовсх… Дей-Чурт – так называт!
– А почему?
– Дада… Отэц… Махил отэц…
– Могила отца? – сообразил Колька. – Твоего отца здесь могила?
Алхузур задумался. Наверное, вспомнил об отце.
– Нэт мой отэц… Всэх отэц…
Вот теперь Колька дотумкал: селение так прозывается – Могила отцов. Кладбище – Чурт, а деревня – Дей-Чурт… То-то Илья все долдонил от страха – черт да черт! И правда похоже!
Колька обратился к чертежу, приподымаясь, чтобы видней было. Куст около речки обозначил, а возле куста дырку начертил.
– Найдешь? Нет? – спросил тревожно.
Никогда и никому бы в жизни не открыл он тайну заначки. Это все равно что себя отдать. Но Алхузур теперь был Сашкой, а Сашка знал, где хранятся их ценности. Да и самому Кольке не добрести до них. Сил не хватит.
– Найдешь… Банку джема тащи!
Сказал и откинулся. Длинный этот разговор вымотал его.
Алхузур еще раз взглянул на рисунок и исчез. Как провалился. Кольке стало казаться, что названый его брат пропал навсегда. Нашел заначку, забрал и скрылся. На хрена, если посудить, нужен теперь ему Колька? Больной да немощный! Теперь-то он сам богат! Но Колька так не думал, не хотел думать. Мысли, помимо него, возникали, а он их отгонял от себя. Но почему Алхузур не возвращался?..
Часы прошли… вечность! Когда раздался грохот и влетел Алхузур, лицо его было искажено. Он споткнулся, упал, вскочил, снова упал и так остался лежать, глядя на дверь и вздрагивая при каждом шорохе.
Колька голову поднял.
– Ты что? – спросил. – Ударился? Не ушибся?
Но Алхузур, не отвечая, натянул на себя с головой матрац и затих под ним.
– Оглох, что ли! – крикнул Колька сердито.
Подождал, потом подполз и откинул край: Алхузур лежал, закрыв глаза, будто ждал, что его ударят. И вдруг заплакал. Плакал и повторял: «Чурт… Чурт…»
– Ну, перестань! – попросил Колька. – Я же тебя не трогаю!
Алзухур повернулся лицом вниз, а руками закрыл голову. Будто приготовился к самому худшему.
– Ну, ты даешь! – сказал Колька и попытался встать. От слабости его качало. На четвереньках дополз до оконного проема, подтянулся, со звоном осыпая осколки стекол на пол.
В вечерних сумерках разглядел он двор и на нем группу солдат. Солдаты пытались вытолкать застрявшую повозку, на которой лежали – Колька сразу узнал – длинные могильные камни. «Неужто с кладбища везут? – подумалось. – Куда? Зачем?»
Телега, видать, застряла прочно.
Один из возчиков махнул рукой и поглядел по сторонам.
– Ломик бы… Сейчас пойду пошукаю.
Он огляделся и направился в сторону их дома.
Колька увидел, отпрянул, но не успел спрятаться под матрацем. Так и остался сидеть на полу. Как глупыш-птенец, выпавший из гнезда.
Солдат не сразу заметил Кольку. Сделал несколько шагов, осматривая помещение, и вдруг наткнулся взглядом на Кольку. Даже вздрогнул от неожиданности.
– Эге! А ты чего тут делаешь? – спросил удивленно.
Солдат был белобрыс, веснушчат, голубоглаз. От неожиданности шмыгал носом.
– Живу, – отвечал Колька хрипло.
– Живешь? Где?
– Тут, в колонии…
Солдат огляделся и вдруг прояснел.
– Ты говоришь, колония? – Он присел на корточки, чтобы лучше видеть пацана. И опять шмыгнул носом. – Где же тогда остальные?
– Уехали, – сказал Колька.
– А ты чего же не уехал? Ты один? Или не один?
Колька не ответил.
Солдат-то был востроглазым. Он давно заметил, как подергивается матрац на Алхузуре. И пока беседовал, несколько раз покосился в его сторону:
– А там кто прячется?
– Где? – спросил Колька.
– Да под матрацем.
– Под матрацем?
Он тянул время, чтобы получше соврать. Сашка бы сразу сообразил, а Колька после болезни совсем отупел, голова не варила.
Выпалил первое, что пришло на ум.
– А-а, под матрацем… Так это Сашка лежит! Брат мой… Его Сашкой зовут. Он болеет. – И добавил для верности: – Мы оба, значит, болеем.
– Так вас больных оставили! – воскликнул солдат и поднялся. – А я-то слышу вчерась, будто разговаривают… Я на часах стоял… А ведь знаю, что кругом никого… Как же это вас одних бросили?
Он подошел к Алхузуру и заглянул под матрац.
– Конечно! У него же температура! А может, малярия! Вон как трясет!
Помедлил, рассматривая Алхузура, и накрыл матрацем.
Солдат направился к выходу, но обернулся, крикнул Кольке:
– Сейчас приду.
Колька насторожился. Зачем придет-то? Или засек, что Алхузур не брат?
Но солдат вернулся с железной, знакомой Кольке, мисочкой из-под консервов, принес пшенную кашу и кусок хлеба. Поставил на пол перед Колькой:
– Вот, значит… Тебе. И ему дай. И вот еще лекарства…
Он положил рядом с миской шесть желтых таблеток.
– Это хинин, понял? У нас многие малярией мучаются, так хихин спасает… Тебя как зовут?
– Колька, – сказал Колька. Менять свое имя сейчас не имело смысла. Да и кем теперь назовешься? Алхузуром?