— Прошло меньше недели, — резко оборвала она мужа. — И если ты мне скажешь, что время лечит, то, клянусь Богом, я убью тебя, когда ты уснешь.
Майлс долго смотрел на нее, а потом притянул к себе и обнял.
— Я люблю тебя, Джуд, — прошептал он ей на ухо, а она, хоть и крепилась, начала плакать.
Она тоже его любила. И Зака любила. Эта любовь затаилась где-то внутри. Она просто не могла до нее добраться.
— Я попрощаюсь с ней за тебя.
Она услышала, как щелкнула дверца, и вновь осталась одна. Слава богу! Она долго сидела, глядя в темноту, прислушиваясь, как дождь бьет по крыше, и стараясь ни о чем не думать, но присутствие дочери ощущалось во всем, в каждом вдохе, каждом взмахе ресниц. Наконец она украдкой полезла в свою маленькую черную сумочку и вытащила оттуда мобильный телефон Мии. Быстро оглядевшись, она нажала кнопку и выслушала запись, сделанную Мией, для пропущенных звонков:
«Привет! Вы дозвонились до Мии. Я сейчас занята и не могу с вами поговорить, но если оставите сообщение, я обязательно с вами свяжусь».
Джуд слушала ее снова и снова, иногда отвечая дочери, иногда просто плача. Она так увлеклась этим общением с Мией, что вскрикнула, когда открылась дверца. Она поспешно отключила телефон и убрала в сумочку, пока Зак забирался в лимузин. Глаза у него были красные и опухшие.
Джуд подвинулась к нему, взяла сына за руку. Ей не понравилось, как он взглянул на нее — словно удивившись, что она до него дотронулась, — и она захотела утешить его, но не нашла слов.
Долгая дорога домой прошла в молчании.
Ее мать сидела, сцепив руки на коленях, красивые глаза блестели от слез, так и не пролившихся. Джуд удивилась, что мать проявляет хоть какие-то эмоции. Еще неделю назад вид материнских слез мог бы ее поразить и заставить протянуть к ней руки. Но сейчас это ей было безразлично. Собственная боль пересилила все другие чувства. Это была горькая, унизительная правда, но тем не менее правда.
Когда машина остановилась у дома, Джуд вышла из нее и направилась к двери одна. Ей сейчас хотелось только спать. Должно быть, она произнесла это вслух, поскольку услышала, как мать сказала:
— Отличная идея. Сон поможет.
Джуд словно очнулась от этих слов.
— Поможет, говоришь? Неужели, мама?
Мать похлопала ее по руке. Правильный жест — вроде бы коснулась, а вроде бы и нет.
— Господь посылает нам только те испытания, которые мы способны выдержать. Ты гораздо сильнее, чем сама думаешь, Джудит.
Ее ослепил гнев. Это была одна из ее новых эмоций. Раньше она никогда не испытывала гнева, зато теперь он присутствовал в ней постоянно, став такой же неотъемлемой ее частью, как овал лица или цвет кожи. Она затрачивала огромные усилия, чтобы не проявлять его постоянно. Вот и теперь отвернулась от матери, прежде чем у нее вырвалось замечание, о котором она потом пожалеет, и направилась в дом.
На пороге она остановилась.
— Где свитер Мии?
— Что? — спросил Зак, подходя ближе.
— Зеленый свитер Мии. Он висел вот тут. — Гнев Джуд превращался в панику.
— Он в стирке, — ответила мать. — Я собиралась постирать его вместе с…
Джуд бросилась в прачечную и зарылась в кучу грязной одежды, откуда извлекла свитер Мии. Поднеся его к лицу, она прижалась к мягкой шерсти, вдохнула запах Мии. От слез свитер намок, но она не обращала внимания. Не глядя на удивленных родственников, она прошла к себе, громко хлопнула дверью и повалилась на кровать.
Наконец, спустя, наверное, несколько часов, она услышала, как дверь открылась.
— Эй! — сказала Молли с порога. Она выглядела печальной и неуверенной в своем шикарном черном платье, перетянутом поясом, пока стояла там, заламывая руки. Серебристо-белые волосы, перехваченные тонкой лентой, были в беспорядке; надо лбом проступила полоска темных корней. — Можно войти?
— Мой запрет что-нибудь значит?
— Нет.
Джуд переползла к изголовью кровати, обитому шелком, и села, прислонившись к нему спиной.
Молли забралась на большую кровать, обняла Джуд и прижала к себе, как маленького ребенка. Джуд не хотела больше плакать, но разрыдалась.
— А ведь я когда-то считала себя сильной, — прошептала она.
— Ты сильная, — сказала Молли, убирая мокрую прядку волос за ухо подруги.
— Нет, — сказала Джуд, отстраняясь. — Я понятия не имею, кто я теперь такая. — Она не кривила душой. Все происшедшее выявило истинную ее душу: слабую, хрупкую. Совсем не такой женщиной она себя представляла.
А может быть, все не так. Может быть, она узнала теперь то, о чем не подозревала раньше: никакая она не добрая, заботливая, сострадательная и спокойная. Она злая, слабая и даже мстительная. А самое главное, она плохая мать.
В последнее время ее все злило. Солнечный свет. Здоровые дети. Родители, недовольные своими детьми. Лекси.
Джуд внезапно расхотелось, чтобы к ней прикасались. Она высвободилась из рук Молли и снова привалилась к изголовью.
— Она не пристегнула ремень, — неуверенно произнесла Джуд; прошло всего несколько дней, а Джуд успела узнать, что люди не хотят слышать про Мию. А разве могла она перестать говорить о дочери? Но стоило только упомянуть ее имя, как все устремлялись к двери.
— Расскажи, — попросила Молли, беря ее за руку и усаживаясь рядом.
— Спасибо, — сказала Джуд. — Никто не хочет про нее слушать.
— Я выслушаю все, что ты хочешь рассказать.
Джуд повернулась к подруге.
— Она всегда пристегивала ремень в машине.
Джуд прерывисто вздохнула и потянулась к ночному столику за бумажными платками. Это была ошибка, как она сразу поняла.
Внутри ящика, рядом с очками для чтения, лежала синяя бархатная коробочка с кольцом. Понимая, что не следует брать ее в руки, Джуд тем не менее поступила иначе.
— Что это? — спросила Молли.
— Подарок Мии по случаю окончания школы.
Молли секунду помолчала.
— Очень красивое.
— Я собиралась вместе с ней подобрать камень. Устроить день для девочек. А после, может быть, сделать маникюр, педикюр. — От этих слов решимость Джуд дала трещину, и она разрыдалась.
— Ох, Джуд, — сказала Молли, снова ее обнимая.
Поддержка подруги должна была бы ей помочь, но Джуд ничего не чувствовала. Не сейчас, когда она смотрела на это красивое оригинальное кольцо с зияющими пустотой золотыми лапками…
15
В этот солнечный субботний день школьная парковка была забита машинами.
Лекси сидела на пассажирском месте в тетином «форде» и смотрела сквозь лобовое стекло на толпу, собравшуюся вокруг флагштока.
— Твое место там, Алекса, — сказала тетя. — Ты работала для этого дня не меньше всех прочих.
— Я боюсь, — тихо призналась девушка.
— Знаю, — сказала тетя. — Поэтому я здесь.
Лекси набрала в легкие воздуха и собралась открыть дверцу. Старая дверца со скрипом распахнулась, подпрыгнув в конце описанной дуги.
Лекси с Евой прошли сквозь гудящую толпу родственников и друзей, которые собрались здесь по случаю выпуска 2004 года. Лекси шла с опущенной головой, стараясь на смотреть на репортеров у флагштока. Проходя мимо них, она услышала, как один сказал:
— Двести семьдесят два старшеклассника, Фил. А должно было быть двести семьдесят три.
На краю футбольного поля Лекси остановилась.
— Поторопись, — сказала Ева. — Мы опаздываем.
Лекси кивнула, но когда посмотрела на ряды складных стульев, выставленных на зеленом футбольном поле, ее затошнило.
— Я горжусь тобой, Алекса, — сказала тетя. — Ты хорошая девочка. И не смей думать иначе.
Ева широко улыбнулась, а затем исчезла в толпе гордых родителей, устремившихся на открытые трибуны.
Лекси увидела там Фарадеев. Джуд и Майлс сидели во втором ряду рядом с Молли, Тимом и бабушкой Каролиной. Даже с такого расстояния Лекси разглядела, какой бледной и худой была Джуд. Черные очки лишь подчеркнули ее бледность и заостренность скул. Она не накрасила губы, в руках у нее была розовая сумочка Мии.
И тогда Лекси поняла, что не может через это пройти. Она не в состоянии на глазах у этой толпы войти в спортивный зал, где все ее друзья, одетые в шапочки и мантии, ждут своей очереди, чтобы триумфально занять места на поле. Она не в состоянии увидеть Зака, только не в этот день, когда отсутствие Мии ощущается особенно остро.
Она сорвала шапочку, расстегнула молнию на мантии, запихнула все в большую лоскутную сумку. Она уже собралась уходить, когда класс 2004 года высыпал на поле потоком синих и золотых мантий.
Она перешла в один из пустых проходов между трибунами, а ее одноклассники тем временем занимали на поле предписанные места.
Зак шел один. В солнцезащитных очках (скорее всего для того, чтобы защитить обожженные глаза от яркого света), с бритой головой и следами ожога на скуле он мало был похож на прежнего Зака. Как и у Джуд, лицо у него было изможденным, и он не улыбался.
Когда последние выпускники заняли свои места, публика разразилась аплодисментами.
На сцену поднялся директор Йейтс. Говорил он красноречиво о Пайн-Айленд, о том, каково это вырасти на небольшом куске земли, окруженном водой, как это обстоятельство укрепляло в людях, живущих на острове, чувство общности. В конце речи он сказал:
— Этого класса коснулась внезапная ужасная трагедия, а эти ученики, которые только еще находились на пути взросления, за последнюю неделю сразу повзрослели. Мы надеемся, что, двигаясь вперед и оказываясь перед лицом выбора, важного или не очень, они запомнят на всю жизнь то, что узнали в 2004 году. — Он оглядел собравшихся с печальной мудрой улыбкой. — А теперь Аманда Мартин споет нам песню в память об особенной девушке, которой сегодня с нами нет.
Лекси попыталась взять себя в руки, но, когда началась музыка, она почувствовала в груди невыносимую боль. А потом зазвенел чистый и сладкий голосок Аманды: «Я покажу тебе мир… сияющий, мерцающий, великолепный…»
Песня словно вернула Мию к жизни, все вспомнили, как она кружилась в танце, фальшиво напевая, как любила фильмы Диснея. «Я Ариэль, — частенько повторяла она. — А ты — Белль. Никаких Белоснежек или Золушек, только не для нас. Мы новое поколение диснеевских девушек, мы добиваемся того, чего хотим…»