Гарриет читала, что эти проблемы волнуют многих. Есть семьи, в которых жены позволяют мужьям иметь любовниц, только бы не вести себя в постели свободно. Но такие жены через некоторое время вдруг обнаруживали, что в них просыпается сексуальность, которую они до сих пор так рьяно отрицали. Ни с того ни с сего они вдруг обнаруживали, что готовы лечь с любым! Мужьям это, разумеется, не нравилось, они ревновали и пытались удержать страстных дамочек в узде. Не исключено, конечно, что такого и не было на самом деле, но вот в журнале об этом почему-то написали.
Кто знает, может, всю предыдущую жизнь и она была такой вот женщиной и боялась секса. Гарриет ведь всегда была такой скромной. Она еще помнила свои юношеские ощущения — у нее вдруг появилась грудь, все эти взгляды, сомнения, необходимость смотреть на мальчиков — гормоны тогда сильно взыграли в ней, и она понятия не имела о том, как привести свою мятущуюся душу в порядок. Было это четырнадцать лет назад, и только вчера вечером, делая с Питером в незнакомой постели то, что вынуждена была делать, Гарриет вдруг поняла, в чем дело. Если вы боитесь секса, то для вас сущим подарком будет необходимость заниматься сексом, как работой. Вот тогда вы сможете полностью раскрыться и получить от него удовольствие.
— Мне, конечно, не очень-то хочется делать все это, но что поделаешь? Это моя работа. Так что уж лучше делать ее как следует, — пронеслось в голове Гарри.
Не сказать, что игра доставила ей уж такое бешеное удовольствие. Она перестаралась, но должна была сделать все так, чтобы ему понравилось. Однако Гарриет была счастлива, что занимается этим. И она отлично изобразила оргазм. Вспомнив об этом, женщина усмехнулась. А на самом-то деле до оргазма было очень далеко. Как обычно. Правда, раньше у нее кое-что получалось, но потом она не могла обходиться без дополнительной стимуляции половых органов пальцами. Зато вчера — другое дело. Она изобразила такой бурный оргазм, что ее, наверное, было слышно на всем втором этаже отеля. Правда, вспоминая все это, Гарриет пришла к неутешительному выводу, что часто так выкладываться она не сможет. У нее даже горло немного заболело. Что ж, всему приходится учиться. К примеру, теперь она знала, что сосать резину не так уж противно. В любом приключении есть свои хорошие и плохие стороны.
В кухню пришел Джонти — он попросил кока-колы, а заодно прочел младшему братишке короткую лекцию о том, какого цвета бывают поезда. И умудрился успокоить Тимми всего за каких-то две минуты. Тот перестал плакать. Рекордно короткий срок. Но не совсем.
Когда бездельничаешь, четыре с половиной часа — это очень долго. Зато когда торопишься, это время пролетает, как одно мгновение.
Дело дошло до того, что я даже и не попытался звонить Эллен. Выйдя из отеля, я направился бродить по Вест-Энду. Ни дать — ни взять — турист. Вообще-то я нервничал. Брел вниз по Нил-стрит и едва сдерживался, чтобы не покупать что попало в каждой встречной лавке. Дал фунт какому-то негру, выплясывавшему брейк-данс перед толпой японцев в сыром Ковент-Гардене. Понаблюдал, как в шведском центре на Лесестер-сквер часы с резными фигурами очень громко пробили три часа. Наверное, шведы любят громкий звон часов.
Я немного скучал. Как это ни смешно, я чувствовал возбуждение и скучал одновременно.
Решил зайти в кино. Ох, как хорошо иметь деньги! Я был просто горд тем, что не потратил ни пенни в магазинах. Как обычно, задумался: то ли посмотреть дурацкий развлекательный фильмец, то ли выбрать заставляющую думать картину тридцатых. Я выбрал первое. Как обычно. Фильм оказался просто ужасным.
Впрочем, как ни старался, я не мог сконцентрироваться и внимательно смотреть на экран. Хотя как актер Патрик Свейз весьма неплох — запросто перешибает две деревянные дощечки.
Мне осталось убить всего полтора часа. Я вернулся в Ковент-Гарден, где другой уличный танцор развлекал толпу (ту же самую?) тем, что крутился на голове, защищенной старым мотоциклетным шлемом. Чего только люди не делают, чтобы заработать деньги! Да-а-а…
Наконец время пришло. Я пошел в кафе «Пингвин» и заказал огромный бокал кислого сухого вина. Разумеется, я оказался в кафе на тридцать пять минут раньше, чем надо. Следующие три четверти часа я то и дело оборачивался на входящих в кафе людей — будто моя голова была намагничена и сама тянулась в другую сторону.
А потом… Я не узнал ее! И не узнавал секунд тридцать! Причем учтите, что она вошла, освещаемая светом, льющимся с Сент-Мартинз-лейн. Это было потрясающе! Первое, что пришло мне в голову, когда она появилась в дверях: «Боже, какая красавица! Черт возьми!» И лишь потом я увидел красную розочку, вплетенную в темные кудряшки. И понял, что эта женщина — моя собственная — жена. И в то же время она не была моей женой, как это ни странно звучит. В кафе вошла Наташа. Передо мной на столе лежал свернутый в трубочку номер «Файнэншл Таймс». Итак, она узнала меня.
Кажется, я еще не видел у нее такой одежды. Трикотажный шерстяной жакет облегал ее, как перчатка. На шее висела золотая цепочка (уж цепочку-то я узнал, потому что сам подарил ей ее), а на ней красовался крошечный золотой замочек. У жакета был большой воротник, а в огромном вырезе темнела загорелая кожа. Жакет застегивался на черную «молнию». И я никогда не видел у нее таких серег. Господи, ее ноги, туфли на каблуках — все было великолепным! И вдруг мне стало очень приятно, что такая женщина сидит рядом со мною за столом. Официант просто из кожи вон лез, чтобы получше обслужить нас — в жизни не видывал такого в кафе «Пингвин». Обычно у них в заведении можно помереть от голода или жажды, прежде чем на тебя обратят внимание. Хотя что с них возьмешь — они же, в основном, французы.
Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Нам надо было начать беседу в новых ролях, поэтому мы не сразу сообразили, что делать. Мне так хотелось сказать: «Гарриет, ты просто сногсшибательно выглядишь. Я даже не узнал тебя, когда ты вошла в кафе». Вместо этого я неуверенно пробормотал:
— Ну, как ты? — Нелепый вопрос. Эта женщина — ее манера поведения, прическа, серьги, одежда — не была моей женой. От нее даже пахло иначе. Хотя кое в чем все же можно было узнать мою старинную подружку Гарриет. Впрочем, жена моя почти полностью растворилась в этой новой, незнакомой мне особе. И уж если быть честным с тобой, мой маленький, надоевший мне экранчик, эта другая женщина была слишком хороша для такого типа, как я.
Мы выпили по огромному бокалу терпкого вина, а затем прошли в другой зал, чтобы пообедать там. Иногда в «Пингвине» обедают мои приятели: вот и сейчас за одним из ближайших к двери столиков сидели Малькольм Николс и двое ребят из ассоциации прессы. Я хотел было пройти мимо, сделав вид, что не заметил Малькольма — тот несколько раз видел Гарриет. Однажды на Рождество, в прошлом году, кажется, она даже говорила с этим типчиком. А потом я подумал: «Какого черта!» Я остановился и заговорил с Малькольмом. Затем, набрав полную грудь воздуха, представил его моей спутнице, мисс Ивановой. Да, дорогой мой экранчик, я назвал ее именно этим именем, которое она сама себе придумала. Видеть надо было, как все они оторопели, глядя на Наташу, а потом не сводили с нас глаз, пока мы шли к столику! Когда мы наконец сели, в ее глазах вспыхнул озорной огонек — такой, какой частенько загорался в глазах моей женушки.
«Неплохо», — сказала она мне взглядом.
Может, конечно, я ошибся, но, по-моему, она была очень довольна.
Я тоже. Уж не помню, когда мы в последний раз вместе обедали в ресторане. Она была великолепна. Я тоже старался играть свою роль получше. Впрочем, у этого Роджера были почти те же самые семейные и жизненные проблемы, что и у Питера Хэллоуэя. Кажется, я где-то встречал этого человека.
Поначалу я едва сдерживал смех. Но вообще-то с задачей своей я справлялся. Когда я бросил что-то пренебрежительное в адрес своей жены, Наташа и бровью не повела. Она улыбалась, смеялась и подмигивала мне, рассказывая о своем (вымышленном, разумеется) детстве. Чего только она мне не понарассказала: и дед-то у нее — эмигрант-портной из России, и отец-то — злобный учитель. Отец-одиночка, между прочим. Это ей надо было быть писательницей, а не мне! Я то и дело подливал ей вина (оно было получше, чем та кислятина, что мы пили вначале), а мой взгляд то и дело упирался в золотой замочек, сверкающий на прелестной груди Наташи.
Пиршество было роскошным, хотя, по-моему, она едва притрагивалась к еде. А потом настало время действовать. Я сделал вид, что набираю полную грудь воздуха, и спросил ее, не согласится ли она пойти со мною в отель. Она тут же с готовностью заявила, что просто мечтает об этом. Но еще надо было обговорить цену.
— Уверена, что вы не пожалеете о каждом потраченном пенни, — вдруг заявила она. — Обещаю, что вам очень понравится.
Пульс застучал у меня в висках, и я покрылся потом.
Я сказал, что заплачу ей в такси. Так и случилось: я отдал ей банкноты Гарриет, пока черное такси кружило по Трафальгарской площади. Самое лучшее в лондонском такси — это то, что ты можешь обнимать великолепную молодую женщину прямо на Чаринг-Кросс-роуд. Разве шлюхи целуются в рот? Эта целовалась.
Дурея от предоставленной мне свободы, я осознал, что теперь за свои деньги могу гладить ее бедра, обтянутые темными чулками, ласкать нежную грудь. А какое удовольствие дотрагиваться языком до языка принадлежащей тебе женщины, чувствовать на губах вкус ее помады и вдыхать аромат сгорающей от страсти куртизанки, которая внезапно начала поглаживать длинными пальцами твое восставшее естество! Мне редко удавалось так быстро дойти до такого состояния. Но это что! Я уж и не помню, когда обретал подобную твердость. Дело дошло до того, что я едва мог идти, когда такси привезло нас на место.
Она была на себя не похожа. С самого начала она была спокойна, выдержанна и взяла на себя роль ведущего. Едва мы оказались в номере, как Наташа заявила, что хочет принять ванну. Она мгновенно раздела меня, осыпая мое лицо мелкими, пожалуй, даже стыдливыми поцелуями, а затем принялась нежно покусывать мне шею. А ванна тем временем наполнялась водой, на поверхности которой плавала, пузырясь, ароматная пена. Наташа раздела меня, как это сделала бы гейша. Казалось, она испытывает огромное удовольствие от этого процесса, хотя не пойму, чему тут радоваться.