— Что ж, пап, тогда я тоже шлюха. — Джонти пошел из кухни, бормоча: — И Тимоти тоже шлюха. Это уж точно. Но он очень глупая шлюха, потому что думает, что поезда бывают розовыми.
Кажется, я уже обращал внимание на то, что в нашей семье установилось согласие и счастье. Ничего не осталось от той депрессии, которая всех нас сводила с ума.
Они с Питером почти не разговаривали, пока взбирались на гору. Гарриет вся взмокла — лето все еще продолжалось, и солнце нещадно палило. Даже на горе, где трава уже пожелтела от его жарких лучей, не стало прохладнее, хотя дул теплый ветерок. Наверху тут и там сидели небольшие компашки, забредшие сюда, чтобы под сводами ив и буков съесть на воздухе свой ленч. Старфайер принялся кружить вокруг отдыхающих в надежде спереть у зазевавшегося ребенка печеньице или сандвич. Гарриет и Питер дружно притворялись, что не имеют никакого отношения к этому псу. Они шли, прячась в полуденной тени от солнца. Их путь лежал в дальний парк. Гарриет улыбнулась, подумав о том, как хорошо им было, когда они притворялись другими людьми.
Когда Питер вернулся домой, у него был вид, как у Старфайера, который только что обчистил холодильник. Пес в такие минуты напоминал воскресный окорок. Питер слегка придерживал жену под руку, и они не спеша брели по направлению к Гринвич-парку, купавшемуся в солнечном свете. Многие вокруг играли в крикет, в небе разноцветными огоньками плясали на ветру яркие воздушные змеи.
Гарриет было до смешного хорошо. Да и Питер неплохо чувствовал себя после прошлого вечера. Наконец она решила, что должна поблагодарить его:
— Спасибо тебе за вчерашний вечер, — тихо проговорила Гарри, нарушив молчание.
— Мне?! — воскликнул Питер изумленно. — Я чудесно провел время. Ты же знаешь.
— Что ж, надеюсь. Думаю, мне пришла в голову неплохая мысль. Вот только, боюсь, тебе было очень нелегко притворяться незнакомцем. Впрочем, ты отлично сыграл этого Роджера! Мне то и дело казалось, что ты вот-вот просто взорвешься от клокочущего в тебе смеха. У меня хоть было время подготовиться, а ты даже и этого не успел.
— Ну да, согласен, что все это было довольно странно. И нелепо. Но должен тебе сказать, что через некоторое время я перестал воспринимать ее как тебя. Словно у меня любовница на стороне, но это совсем не опасно. Мне очень понравилось. Не помню, когда я так хорошо проводил время. Да ты это прекрасно знаешь, что я говорю… А смогу ли я еще раз «снять» тебя?
— У тебя же есть мой телефон. Просто позвони. — Она засмеялась. — Ох, Питеркинс, я так довольна. Спасибо тебе. Все просто замечательно получилось.
— Мне кажется, она была великолепна. Нет, не она, а ты. Только теперь я, кажется, немного робею перед тобой. И сегодня, прогуливаясь тут с тобой, я чувствую себя совсем не так, как чувствовал бы, скажем, позавчера. Теперь у нас появился известный нам одним секрет, и мне это очень нравится. Но ты… Ты внезапно обрела эту необычайную силу, ты такое можешь… И от этого я робею еще больше. Мне всегда не нравились артисты, которые играют, оставаясь собой. Ведь вся суть любого представления — в превращении, в очаровании волшебства. Наверное, именно поэтому люди боготворят «звезд». «Звезды» владеют даром перевоплощения — это странно, необъяснимо, иногда кажется, что им помогают какие-то злые духи! А мы смотрим на них. И восхищаемся. И таим дыхание. Как это у них получается? Вот они дома — готовят завтрак, одеваются, пишут записку молочнику, словом, делают все то же, что и мы, простые смертные. И вдруг они превращаются буквально в богов, которым по плечу то, о чем мы и помыслить не можем. Так кто же они? И когда они настоящие — дома или когда играют на сцене или в кино?
Они остановились, наблюдая за машинами, пережидающими светофор на перекрестке.
— Как-то я видел в Тель-Авиве Мадонну — она делала пробежку, — продолжил Питер. — Вечером у нее должен был состояться концерт. Она бежала в какой-то простенькой кепочке, футболке и шортах. Да! Конечно, с ней рядом были тренер и телохранитель, но во всем остальном она ничем не отличалась от обычного прохожего — невысокая, стройная женщина. Кажется, я был единственным, кто заметил ее. И вечером того дня я увидел ее по телевизору. Любимую миллионами, потрясающую! В голове не укладывалось, что это могла быть одна и та же женщина!
— Все это очень интересно, Пит, но я — не Мадонна, — возразила Гарриет.
— Нет, но все сказанное мною можно отнести и к тебе тоже. Я не представляю, как это получается. Но я преклоняюсь перед тобой. Представление и повседневная жизнь — это совершенно разные вещи. Признаюсь уж тебе, что я стал немного побаиваться тебя, Г. Но как бы там ни было, ты была просто потрясающа. Куда лучше Мадонны. Потому что, по сути, это ты трахнула меня.
— Вообще-то это сделала не я.
— Нет, конечно. Прости. Наташа. Спасибо, Наташа. — Он нежно поцеловал жену в носик.
Они пошли дальше.
Гарриет подумала о том, что Питер был на редкость открытым и великодушным. Что-то с ними обоими случилось. И это стоило того, чтобы продолжать расследование и дальше. Она решила, что должна спросить у него одну вещь:
— А ты сумеешь пережить это, Питер? Если это станет моим постоянным занятием?
Они уселись на выжженную солнцем траву в самой высокой части горы. Питер невидящим взором смотрел вниз, на раскинувшийся внизу огромный город. Раздумывая над вопросом жены, он, сам того не замечая, потер свой лоб и запустил пальцы в волосы.
— Пережить, так ты спросила? Господи, я даже не знаю. — Над их головами, хлопая на ветру, пролетел огромный оранжевый воздушный змей. — Да нет, конечно, мой ответ «нет». Я не смогу не ревновать. Мне захочется всех их убить. Боже мой, да об этом и речи нет! — Голова его опустилась, крупными руками он прикрывал глаза и лицо. Даже рот. — Все так нелепо. Я, право, не знаю, если уж быть честным до конца. — Замолчав на мгновение, Питер застонал. — Я все утро думал об этом. Меня раздирают противоречия. Знаешь, я думал и думал… Просто не знаю, что и сказать.
Питер вытянулся на спине сбоку от Гарриет. И вдруг, как это уже бывало, Гарриет оказалась тронутой его ранимостью. Она одна на всем свете знала все его слабые стороны, знала, как запутался в неприятностях этот большой человек. Она все еще любила его, несмотря на их прошлое.
Зажмурив глаза и обращаясь скорее к небу, чем к Гарриет, Питер заговорил, пытаясь поточнее сформулировать ускользавшие от него мысли:
— Дело в том, что я, кажется, обнаружил в своем характере нечто весьма неприятное. Вообще-то я, пожалуй, всегда подозревал об этом… Но никогда не знал ничего наверняка. Не думай обо мне слишком плохо, Гарриет.
— Хорошо, — спокойно промолвила его жена. — Не тревожься. Мы оба многое узнали о самих себе.
Питер помолчал, а затем воскликнул:
— Нет, я так не считаю!
— Кажется, я могу возразить тебе. Ты как раз так и считаешь, если уж быть честным. Продолжай, я не против. Скажи, что тебе нравится. Все в порядке. Все замечательно. Все-все! — Так оно и было. Гарриет казалось, что в этот день она сможет вынести что угодно.
— Это ужасно, я понимаю, но я… я чувствую себя гадким, гнусным, паршивым негодяем из-за того, что моя жена наденет этот маскарадный костюм и отправится… на панель, по сути, отправится… да еще с моего разрешения. Она трахалась всю ночь…
— Ну, и… — подбодрила его Гарриет.
— И ей это очень понравилось! Черт, Гарри, мне была по нраву эта затея. Не то, что я был там с тобой… Хотя это тоже было великолепно. Сама мысль об этом. О том, что ты делаешь это с незнакомцем. Да, конечно, это был я, но ты же, то есть, мы делали вид, что не знаем друг друга. Но сама мысль об этом… да, эта мысль сводит меня с ума. — Питер помолчал. — Прости, — вновь заговорил он. — Это все так нелепо. Я полон противоречий, я просто разрываюсь на части. Во мне словно два человека борются. Два человека, имеющие совершенно разные мнения. С одной стороны, меня просто душит ревность при одном воспоминании о том, что ты готова отдаться какому-нибудь неизвестному подонку, какой-то скотине, которая будет платить за это деньги. И что еще хуже, возможно, этот тип будет нравиться тебе, и ты будешь это делать с удовольствием. Господи!.. А с другой стороны… Боже мой, даже не знаю, как это произнести вслух: где-то в глубине моей порочной души прячется червь сомнения, и он гложет, гложет меня. Этот другой человек в восторге от того, что нас теперь объединяет общая тайна. Как будто я виновен в самом прекрасном из смертных грехов… И мне это нравится! Мы с тобой единственные люди во всей Вселенной, которым известно то, что было прошлым вечером. Мы оба способны переступить через общепринятые правила. И делать запрещенные вещи. Я буду единственным мужчиной, поддерживающим тебя, я буду твоим соратником. Кажется, этот гадкий тип во мне допускает мысль о том, что ты… Господи, я не знаю… ты займешься этим делом и будешь ловить в свои сети похотливых, порочных, жутких старых козлов. — Питер замолчал. Вид у него был весьма угнетенный. Похоже, он был не в состоянии договорить до конца, но все же он спросил: — Ты возмущена этим?
— Нет, — ответила Гарриет. Она говорила самым решительным тоном, на какой была способна. Женщина не хотела, чтобы в ее голосе слышалось сомнение. Но что-то в ней перевернулось. И это было новое чувство. Гарриет уже успела все как следует обдумать, а теперь вдруг ее решимость начала потихоньку испаряться. Это было так типично для мужчины — заниматься самобичеванием. Все было понятно: он просто хотел вновь занять главенствующее место в жизни жены. Да уж, умно, ничего не скажешь…
Питер все еще лежал, закинув руки за голову и закрыв глаза.
— Это ужасно, — прошептал он, — но мне было бы по душе, если бы ты, возвращаясь от этих идиотов, рассказывала мне о том, что вы делали вместе. — Он бормотал, обращаясь к себе, а не к жене. — Господи, я просто дрожу, думая о том, что ты будешь делать это за деньги. И ты обо всем расскажешь мне. Я буду все знать. Наверное, я безумен. Мне просто не верится, что я все это говорю. Это невыносимо. Нет, это сначала было невыносимо, а потом… Я бы с радостью перебил их всех, убил бы… Ох, Гарриет! — с горечью вздохнул Питер. Теперь мне кажется, что все хорошо. Кажется, мне это нравится. Да, нравится, Гарриет Хэллоуэй! И я все же люблю тебя!