ЗАБАСТОВКА И ГАЗ
1
События развернулись в тот же вечер. Летнее солнце только садилось, и в хорошую погоду в это время было бы еще светло. Но горячий ветер с дождем становился все сильнее, темнота все гуще, и людям буквально нечем было дышать.
Куросима был ночным дежурным. Обнаженный до пояса, обливаясь потом, он сидел за письменным столом и делал записи в журнале. Стосвечовая лампочка жгла лоб так, словно на голову надели раскаленный металлический обруч.
Внезапно издалека донесся смутный звон разбитого стедла. Куросима закончил запись результатов медицинского осмотра и приступил к записи беседы по телефону с администрацией Кдмосакского нефтехимического завода компании «Дайдо сэкию». Завод просил завтра прислать представителя лагеря для переговоров с техническими специалистами по вопросу об урегулировании дела с отходами химического производства. Не успел Куросима дописать эту фразу, как снова раздался звон стекла.
На этот раз звук был отчетливей. тотчас послышался шум опрокидываемых предметов.
Куросима прислушался. Звук шел несомненно, с первого этажа первого корпуса, где помещались европейцы и американцы. Доносилась «хоровая декламация» на английском языке:
«К черту обезьянник!»
«К черту обезьянник!»
Что-то новое звучало в этом гвалте, не похожее на те обычные задорные выкрики, к которым привыкли в лагере.
Словно ревели и выли, перекликаясь, сбившиеся в кучи, чем-то вспугнутые дикие звери. Тоску и ужас наводил их дикий вой. Это была уже не простая демонстрация,
Вдруг раздался короткий, сухой, Как треск, выстрел и на секунду заглушил шум ветра и дождя. Очевидно, стреляли из второго номера браунинга — такими были вооружены сотрудники охраны.
Коллективный побег? Бунт? Куросима вскочил, второпях накинул на голое тело китель и,схватив стальную каску и пистолет, метнулся в коридор. Жутко загудел сигнал тревоги. Куросима подбежал к распределительному щиту на стене против отделения и один за другим включил все рубильники. Это первое, что нужно делать в случае побега или бунта.
Он глянул на бегу в окно и увидел во внутреннем дворе баскетбольную стойку, по которой хлестал ливень, — мокрая от дождя, она отливала металлическим блеском. Прожекторы, установленные на крыше, посылали свет во все стороны и, разрывая сплошную пелену дождя, Далеко отгоняли густой мрак.
Огибая столовую, Куросима чуть былоне налетел на охранника в каске. Тот бежал навстречу, размахивая полицейской дубинкой. С трудом переводя дыхание, охранник проговорил:
— Страшное дело, Куросима-сан! Забастовка.
— Забастовка? — растерянно переспросил Куросима.
— Да. Европейцы и американцы с первого этажа дождались, когда дежурный разнесет еду, и поопрокидывали столы вместе с ужином.
— Голодовка, что ли?
— Так точно.
— А кто стрелял?
— Это был предупредительный выстрел. Надзиратель хотел их успокоить, а они затащили его к себе и хотели избить. Вот он и выстрелил в воздух.
— Ладно, побегу в первый корпус, а ты звони по телефону начальнику отделения.
Куросима побежал дальше. Каска и пистолет, которые он продолжал держать в руках, вдруг показались ему слишком тяжелыми. Появляться вооруженным к объявившим голодовку в высшей степени нелепо. И он невольно замедлил шаг. Если бы он мог, он бы выбросил куда-нибудь это снаряжение.
На первом этаже стало несколько тише. Но это, пожалуй, свидетельствовало о том, что они только начинают борьбу. По ту сторону железной решетчатой двери была устроена баррикада из столов, стульев, тюфяков. Из-за баррикады раздавались крики «Черти проклятые!», и в дверь летели очень точно нацеленные алюминиевые миски и сырые яйца.
Возле вахтерской будки собралось человек пять или шесть охранников. Они не знали, что предпринять. Остальные на всякий случай отправились на посты в наиболее опасных местах лагеря.
— Дерек! Дерек, ответь мне! — позвал Куросима старосту первого этажа. Такума, помощник начальника отделения по группе заключенных европейцев и американцев, уже ушел, меры по водворению порядка должен был принять Куросима. — Что там у вас случилось?
Наконец из-за баррикад донесся высокий пронзительный голос:
— К черту обезьянник!
Это не был хриплый бас Дерека. Против ожидания он, по-видимому, решил не отвечать. Либо его силой заставили молчать, либо он присоединился к остальной компании. И опять раздался звериный вой и смех нескольких голосов.
Куросима отступил к вахтерской будке, по косяку которой стекали разбитые сырые яйца.
— Чего это они вдруг? — спросил он вахтеров.
— Да кто их знает, — дрожа от возбуждения, отвечал низенький надзиратель, дежуривший на кухне. — Я пришел к ним спросить, вкусно ли, а они как набросятся на меня… — Глаз у него был подбит, рукав разорван, вид помятый и жалкий. — Сговорились, видно. Обычно их всегда Дерек унимает, а тут стоит в стороне и помалкивает.
— Может, и сговорились, — сказал кто-то сзади. — Сегодня весь день такая духота, вот они и посходили с ума.
Тут заговорили наперебой и остальные охранники:
— Они потребовали, чтобы мы не смели совать к ним нос. Не можем, мол, больше жить в этой дыре. Требуют, чтобы их немедленно перевели в хорошую гостиницу. Совсем рехнулись!
— А что, губа не дура!
— А, все обойдется. Вон они все какие гладкие! Как профессиональные борцы! Привыкли жрать в два-три раза больше нашего. Куда им голодовки объявлять! Долго не продержатся.
— Цель этой братии, — заговорил Куросима, у которого кошки скребли на сердце, — привлечь внимание газет, общественного мнения. Если слухи выйдут за стены лагеря, сюда сбегутся из всех консульств. Запахнет международным скандалом. Нужно получше с ними обращаться и как можно скорее все уладить.
«Если действительно произойдет международный скандал, — рассуждал Куросима, — причин никто выяснять не станет. Спросят и с начальника лагеря, всыплют по первое число и начальнику отделения Итинари. Ну, а меня, — думал Куросима, — раз я дежурил в этот злополучный день, могут и выгнать». Так уж устроен этот чиновничий мир! Погруженный в горькие раздумья, Куросима вдруг обратил внимание на то, что на втором этаже царит подозрительная тишина, и ему сразу вспомнились слова Чэня: «Как бы беспорядки внизу не перебросились наверх».
— Что-то на втором этаже слишком тихо, — сказал охранникам Куросима. — Кто там дежурит?
— Соратани, — ответил низенький надзиратель с подбитым глазом.
2
Куросима помчался к лестнице. По пути он забежал в комнату отдыха охранников и оставил там каску и пистолет. Заявиться вооруженным к китайцам значило бы превратить их из друзей во врагов.
Освободившись от лишнего груза, он одним махом взбежал на второй этаж. Соратани в вахтерской будке не было. Железная решетчатая дверь, так же как и на первом этаже, была забаррикадирована столами и матрацами. Откуда-то — похоже, что из самой дальней комнаты, — доносился чуть слышный голос. Больше ничто не нарушало тишины. Силясь понять, что здесь могло произойти, Куросима несколько секунд поколебался, затем изо всех сил надавил на дверь, припертую столами. В это время кто-то быстро взобрался на груду матрацев и замахнулся на него толстой палкой, видимо ножкой от стола. Противник, вероятно, метил в голову, но удар пришелся по плечу. Разглядев лицо Куросимы, он вскрикнул и скатился с матрацев вниз. Однако Куросима не испугался и с новой силой навалился на дверь.
— Чэнь! — кричал он. — Где ты? Отвечай! Это я, Куросима.
Столы с наваленными на них матрацами стали понемногу подаваться. Наконец образовался узкий проход, достаточный для одного человека.
— Я Куросима! Я Куросима! — по-китайски, так, чтобы могли слышать все обитатели этажа, снова закричал он и протиснулся в коридор. Из-за баррикад появились два китайца и загородили ему дорогу. Но, увидев, что он безоружен, они, видно, успокоились и пропустили его.
Он направился в третью камеру. Не успел он переступить порог, как его тотчас же тесным кольцом окружили человек десять полуобнаженных, обливавшихся потом китайцев.
Они молчали как немые. Лишь у самых его ног слышался чей-то стон. Куросима посмотрел на пол и увидел двоих вцепившихся друг в друга. Они пыхтели и рычали, словно звери. Один подмял другого, и лежавший внизу, видно, уже совсем обессилел. Глаза его, глядевшие из-под каски, застыли, как у мертвеца. Это был надзиратель Соратани. Верхом на нем сидел обнаженный до пояса Омура. Своей широкой, как тарелка, ладонью он так зажал надзирателю нос и рот, что тот едва дышал. Чувствовалось, что у Омуры нет желания продолжать борьбу, и, по-видимому, он зажимал рот Соратани только с единственной целью: не давать ему больше ругаться. Соратани не в состоянии был позвать на помощь, он лишь безуспешно дергал руками и ногами, стараясь сбросить Омуру.
Нужно было обладать недюжинной силой, чтобы так припечатать к полу человека, имевшего первый разряд по дзю-до. Картина была совершенно обратная той, которую Куросима наблюдал, когда надзиратель истязал Омуру. «Да ведь так он может и убить его», — вздрогнув от ужаса, подумал Куросима.
— Брось сейчас же, — крикнул он, — не смей! Сейчас же прекрати, Омура!
Куросима кинулся сзади к Омуре, желая предотвратить несчастье. Но к нему тотчас подскочили китайцы и оттащили.
— Чэнь! — закричал тогда Куросима, оглядывая лица обступивших его китайцев. — Что это все значит? Это что — забастовка?
Лица китайцев словно окаменели. Черные от грязи и мокрые от пота, они блестели, будто вымазанные маслом. Наконец, вторя ветру, завывавшему на дворе, раздался тонкий, высокий голос:
— Я… не могу их удержать.
— Почему, Чэнь Дун-и?
— Когда Омура вернулся сегодня от доктора, Соратани-сан опять избил его у себя в будке. Поэтому, когда вы давеча приходили, у него болела голова и он не мог встать. Он бредил и все говорил про какое-то мыло.
— Вот оно что, — произнес Куросима и тут же подумал: «К этому времени Соратани, наверное, уже взял со склада тот кусок и, пользуясь им как вещественным доказательством, хотел побоями выколотить у Омуры тайну».
— Сейчас мы, — продолжал Чэнь, — заодно с нижним этажом начали забастовку. Соратани-сан пришел к нам и начал угрожать. Соратани-сан всегда над нами издевается, и мы подумали, что он хочет всех нас прикончить. Омура больше всех разозлился, и вот…
— Омура подумал, что его снова хотят избить?
— Омура действовал за всех как наш представитель.
— Как представитель?! — гневно закричал Куросима, пытаясь вырваться из державших его рук. Но его только крепче зажали. — Теперь я все понял! — кричал он. — Сегодня днем вы устроили собрание, чтобы обсудить свой коварный план. Хитрецы! Вы решили использовать Омуру в своих целях.
Чэнь признался, что они попользовались передачей, полученной Омурой. Но это была пустяковая вина. Признавшись в этом, он скрыл другую, более серьезную тайну. «Ловко они меня провели», — подумал Куросима.
— Нет, мы не собирались его использовать, — печально покачал головой Чэнь. — Мы хотели только помочь ему. Только помочь.
— Брось ты выкручиваться! — сказал Куросима, однако уже довольно мягко. Хотя ответ Чэня и был похож на увертку, но в нем чувствовалась и правда. Видно, в суматохе забастовки они хотели расправиться с жестоким надзирателем.
Но Фукуо Омура невольно может стать убийцей. Как же не допустить этого? Вот о чем думал сейчас Куросима.
— Чэнь! — обратился он к старосте. — Ты понимаешь, что может произойти?
Тот не отвечал.
— Ты зачинщик! — закричал Куросима. — Если надзиратель Соратани будет убит, тебе это даром не пройдет.
В это время раздался грохот в железную дверь, и тут же послышались звуки падающих предметов, которые, по-видимому, швыряли в ответ заключенные.
— Соратани-сан, Куросима-сан, ответьте! — громко кричали из-за двери.
Прогремел предупредительный выстрел. В третьей камере всполошились. Кольцо окружавших Куросиму черных тел разомкнулось, и ему освободили руки. Кое-кто сразу повыскакивал из камеры, остальные искали подходящее «оружие».
Нельзя было медлить ни секунды. Нельзя, чтобы охранники стали свидетелями того, что здесь происходит. Куросима всем телом навалился на Омуру, чтобы стащить его с Соратани.
Омура, точно подшившее дерево, повалился на пол. На шее у него были свежие синяки и багровые полосы — по-видимому, следы нового избиения, которому сегодня во время «допроса» подверг его Соратани. Чувствовалось, что и он совершенно обессилел.
Куросима поднял Соратани, просунул ему руки под мышки, взвалил себе на плечи. Соратани не мог произнести ни слова, тело обвисло и обмякло, как труп. Едва передвигая ноги, Куросима вышел в темный коридор. Все лампочки были разбиты, горела одна-единственная и почти не давала света.
— Стойте! — преградили Куросиме дорогу китайцы. — Ни шагу дальше.
Сзади подскочили еще трое. Среди них был и Чэнь. Вид у него был не очень решительный. Заметив это, Куросима резко сказал:
— Выпустите нас! Если не выпустите, вас всех перестреляют. Всех до единого!
— Придется заключить перемирие… — с тревогой в голосе проговорил Чэнь, делая знак товарищам. — Скажите, пожалуйста, чтобы не стреляли.
Куросима громко крикнул охранникам, которых не было видно за баррикадой:
— Не стреляйте! Все в порядке. Ждите нас…
— Есть! — донеслось из-за баррикады, и кружок света от карманного фонарика, проникший через дверную решетку, достиг глубины коридора.
Сразу же наступила тишина. С трудом волоча ноги, Куросима медленно, как на похоронах, пронес Соратани мимо китайцев, стоявших по обеим сторонам полутемного коридора.
3
— Пора прийти к какому-то выводу… — раздраженно говорил Итинари, собравший своих помощников в караульном помещении.
Прошло уже четыре часа с начала событий. Было около десяти вечера.
На совещании присутствовали срочно вызванный из дома поручик полиции Такума, отвечавший за группу европейцев и американцев, сержант Куросима, отвечавший за группу китайцев, и начальник караульной службы ефрейтор полиции Фуку» мори. Итинари и эти трое составляли руководящее ядро отделения охраны. Разговор шел начистоту.
Глаза у Итинари налились кровью, от него пахло вином. Он был в гостях у старого товарища по министерству иностранных дел. Его вызвали по телефону, и он лишь час назад вернулся из Токио.
— Короче говоря, — продолжал начальник отделения, — меры убеждения потерпели неудачу, не так ли?
— Совершенно верно, — вскинул тонкие брови Такума. — Остаются лишь меры принуждения. — Тон был запальчивый. Ему надоело сто раз повторять одно и то же.
— Что ж, можно и меры принуждения, — раздумчиво ответил Итинари. — К счастью, сегодня сильный дождь и ветер, и окрестные жители, наверное, ничего не услышат и не всполошатся. Было уже два предупредительных выстрела… А это первый случай за все десять лет лагеря. Ведь так и до жертв недалеко, верно?
Начальник отделения сидел на циновке, скрестив ноги, и его круглые, толстые колени, на которых чуть не лопались брюки, нервно подрагивали. Его редко видели в таком состоянии.
— Староста Дерек присоединился к ним, и ничего другого не остается… Подлец этот Дерек! Предоставили им самоуправление, максимальные свободы, а они все сами же растоптали. И этот прохвост с ними заодно! — Наибольшее возмущение у Такумы вызывал Дерек.
— А я против, — возразил Куросима. — Надо все равно действовать мерами убеждения.
— Ерунда, — перебил его Такума. — Обстановка будет только ухудшаться. Как вы тогда с ними справитесь?! Чем раньше вскрыть нарыв, тем лучше!
— Подожди, Такума, — остановил его начальник отделения, — дай досказать Куросиме.
— Мы называем их бунтовщиками, — продолжал Куросима, — но это ведь просто голодовка. Посмотрим, что будет утром. Или еще лучше: выждать весь завтрашний день. Меры и тогда не поздно принять.
— Весь завтрашний день? — повысил голос Итинари. — Шутишь ты, что ли! Нет, братец, надо решать сейчас же. Если мы отложим на завтра, на нас ополчатся все иностранные консульства.
— Если, паче чаяния, это случится, то мы, конечно, вынуждены будем… Но тогда и решим… Я настаиваю на том, чтобы уничтожить всякую разницу в положении заключенных западных и восточных стран.
— Что за вздор! — криво усмехнулся поручик Такума. — Я полагаю, что это не входит в компетенцию работников охраны.
— А усмирять недовольных приходится мне! — горячо возразил Куросима.
— Ну, ну… Не ссорьтесь хотя бы между собой, — остановил их начальник, желая вернуться к существу вопроса. — Однако, Куросима-кун[10], ты уверен в том, что меры убеждения в отношении обитателей второго этажа окажутся эффективными? Ведь мы их считали вполне надежными, а даже такая мирная овечка, как Фукуо Омура, вдруг показала волчьи клыки.
— Да, загадка… Но я считаю, что дело тут не в забастовке.
— Не в забастовке? — недоверчиво покачал головой Итинари. Хмель у него уже прошел, и он был только чуть бледен. — На втором этаже могут быть и красные, верно? Забастовка как будто такая же, но с европейцами и американцами все просто и ясно. А вот о китайцах этого не скажешь. Тут есть что-то странное.
— Вы считаете Омуру красным?.. — опешил Куросима. По спине пробежали мурашки.
— Я это к примеру, — наклоняясь вперед, ответил Итинари, и у него перестали дрожать колени. — Допустим, например, что в среду китайцев затесался тайный агент, ловкий шпион, и он искусно маскируется. А выждав удобный случай, подстрекает к недовольству, провоцирует мятеж. Возможно? Возможно. И любые меры убеждения тут. бессмысленны, верно?
— Да, такое подозрение питает и один из охранников. Но это лишь плод его воображения, — ответил Куросима. — Я со всей ответственностью заявляю, что Омура никакого отношения к этой забастовке не имеет.
— И ты можешь это доказать?
— Когда будет установлена личность Омуры, все станет ясно. Тогда я вам доложу и некоторые подробности. — Куросима пристально посмотрел на начальника. Очевидно, Соратани ему что-то рассказал. Он мог это сделать в тот момент, когда начальник вызывал к себе надзирателя, избитого заключенными первого этажа, и Соратаии, над которым учинили расправу китайцы. Желание дать отпор начальнику усилилось у Куросимы, и он решительно заявил: — Я придерживаюсь определенной линии и веду следствие, отказавшись от всякого предубеждения. Надеюсь, господин начальник, что вы не предлагаете мне изменить эту линию?
— Нет, нет, я вовсе не имел это в виду, — замахал руками Итинари. — Я говорил только к примеру. Придерживайся, конечно, своей линии. — Но, не желая ронять авторитет, он тут же насмешливо глянул на Куросиму: — Но нужно установить срок. Если в течение недели мы не придем к окончательному заключению, придется пойти по новому пути.
— По новому пути? — переспросил Куросима. — Вы о чем?
— После, после, мы и так уже отклонились в сторону… — Начальник резко выпрямился, прекращая разговор о Фукуо Омуре.
— Господин начальник, — почти выкрикнул поручик Такума, — собранные по тревоге охранники ждут приказа. Надо действовать!
— Но мы еще не выслушали мнения начальника караульной службы, — ответил Итинари, поворачиваясь к ефрейтору Фукумори. — Что скажете, ефрейтор?
Фукумори, который все время сидел чинно, неподвижно и молчал, сейчас растерялся и по-детски замотал головой.
— У меня… у меня никакого мнения нет. Как вы прикажете, так и будем действовать.
— Что ж, ладно, — произнес Итинари и после паузы продолжал: — Итак, точки зрения расходятся. Применить ли силу или продолжать действовать убеждением — единого мнения нет.
Настал момент принимать окончательное решение. Окно караульного помещения вдруг ярко осветилось. Дождь и ветер прекратились, и свет прожектора, освещавшего внутренний двор, отражаясь от стекла, делал окно похожим на экран, когда обрывается вдруг фильм.
— Видно, тайфун решил передохнуть, — сказал Итинари. — Затишье перед бурей.
— Давайте передохнем и мы, — предложил Куросима. — Думаю, принять окончательное решение мы успеем.
— Хорошо, проветрим мозги, — согласился Итинари. — Итак, пятнадцать минут на отдых. А ефрейтор Фукумори займется проверкой состояния пистолетов, дубинок, наручников и прочего.
Итинари сразу повеселел, словно избавился от всех неприятностей.
4
Итинари и поручик Такума начали болтать о пустяках, а Куросима вышел из караульного помещения и направился к задним воротам. Двигаясь вдоль мокрой от дождя наружной стены, он дошел до конца здания и обогнул его. Отсюда видны были зарешеченные окна коридоров обоих этажей первого корпуса. Куросима шел маршрутом, по которому круглые сутки через каждые полчаса проходил патруль.
Лучи прожекторов, установленных на крыше, ярко освещали цементный забор и обширное пространство вокруг лагеря.
В караульной будке возле задних ворот Куросима надел дождевик и, кивнув постовому, вышел за ворота. Ему хотелось проверить, что делается на прилегающей территории, и вообще сейчас не сиделось на месте.
Предположение насчет Омуры, высказанное начальником отделения, сильно задело его. Для Итинари, который по натуре был оппортунистом и придерживался принципа «мир любой ценой», это было слишком смелое предположение. Видимо, испугавшись забастовки, Итииари склонялся к выдумке Соратани. В голове начальника отделения наверняка, точно гвоздь, засел пресловутый четвертый параграф двадцать четвертой статьи приказа управления по делам въезда и выезда за границу. Этот параграф касается лиц, «замышляющих или добивающихся ликвидации японской конституции или свержения правительства, созданного на основе этой конституции, а также лиц, которые участвуют в политических партиях или других организациях, замышляющих осуществление указанных подрывных целей».
И все-таки непонятно, какой новый путь имел в виду Итинари.
Ладно, нужно форсировать следствие, решил в душе Куросима и в это мгновение услышал странный шум. Как будто что-то тяжелое бултыхалось в воде. Звуки доносились с канала совсем рядом. Сразу за лагерем начиналась строительная площадка нового завода, а канал был за ней.
Куросима забрался на сложенные штабелем доски и оттуда посмотрел вдаль. Свет прожекторов достигал поверхности канала. Обычно почти неподвижная черная, грязная вода сейчас переполняла берега, и канал походил на гигантское пресмыкающееся, которое ползло, изгибая спину. Шум, нарастая, несся со стороны шарообразных цистерн нефтехимического завода, высившихся по ту сторону канала. Над устьем канала поднимался густой белый туман. У самого берега из воды вырывались клубы пара. Описав траекторию, они сгущались в облако, медленно плывущее в сторону лагеря.
Вдруг Куросима ощутил зловоние, от которого, казалось, вот-вот лопнут легкие и треснет голова. Это был отвратительный запах, напоминающий запах тухлых яиц и гнилого лука. От обычной здешней вони еще можно было как-то спасаться, зажимая нос. А это зловоние было как ядовитый газ.
«Что это?» — простонал Куросима. У него кружилась голова, он весь дрожал.
Он взглянул на часы. Стрелки на светящемся циферблате показывали начало одиннадцатого. В это время, когда в лагере уже укладывались спать, тошнотворный запах от химического завода становился невыносимым. Он служил как бы сигналом отхода ко сну. Но сегодня этот запах был в сто раз сильней, чем обычно, и вонючее густое облако постепенно окутывало лагерь.
Куросиму чуть не вырвало, и вдруг его осенила идея. Он спрыгнул с досок и, не обращая внимания на скользкий грунт, стремглав помчался в лагерь. Еле переводя дух, он добежал до караулки, расположенной в первом корпусе.
Растянувшись на циновках, начальник отделения и поручик Такума все еще болтали. Заметив по лицу Куросимы, что случилась новая неприятность, они поднялись и недоуменно уставились на него.
— В чем дело, Куросима-кун? — спросил Итинари.
— Можно применить меры физического воздействия! Давайте приступим к делу… — Коротко рассказав о том, что он сейчас видел, Куросима поделился своим планом.
— Ты полагаешь, что стоит этому зловонному газу проникнуть в лагерь, и все препятствия будут устранены, и мы сможем к ним ворваться? — Итинари явно скептически отнесся к идее Куросимы.
— Через три минуты. Наденем противогазы и ворвемся. Если бы мы применили против них слезоточивый газ, то дело бы так просто не кончилось. А раз речь идет всего лишь о зловонном запахе, то инцидент мы вполне сможем уладить так, чтобы о нем не узнали за пределами лагеря. И жертв ни с той, ни с другой стороны не будет.
— Давно я не слышал ничего более нелепого, — криво усмехнулся поручик Такума, но в следующее же мгновение, изменившись в лице, вскрикнул: — Что за страшная вонь! Такой, кажется, еще не было!
— Ладно, попробуем! — Толстяк Итинари подскочил, как мячик, и мгновенно поднялся с места.
Все трое выбежали из караульного помещения.
Через три минуты в коридоре перед караулкой выстроилось двадцать охранников с противогазами. На втором этаже первого корпуса помещались двадцать четыре заключенных. На первом этаже восемнадцать. Всего сорок два человека. Следовательно, на двух заключенных приходилось по одному охраннику. Группу, направлявшуюся к китайцам, возглавил Куросима; охранников, которые должны были водворить порядок у европейцев и американцев, повел поручик Такума; начальник отделения Итинари, принявший на себя общее командование, остался с ординарцем на месте.
Почувствовав атмосферу напряженности, воцарившуюся и коридоре, европейцы и американцы подняли шум. Послышалась обычная хоровая декламация: «К черту обезьянник!» Вторя ей, наверху запели китайскую песню. Отряд Куросимы не спеша приближался к лестнице.
Зловоние не становилось сильней. Куросима оглянулся. Охранники, уже в противогазах, посмеивались друг над другом, показывая на карикатурные «хоботы». «Неужели провал?» — подумал он с горечью.
Но снизу раздался голос начальника отделения: «Берегись газа!» Караульный, стоявший на посту у задних ворот, карманным фонарем просигнализировал о химической атаке.
Не успев надеть противогаз, Куросима почувствовал тот же отврати тельный, тошнотворный запах, от которого он чуть не задохнулся возле канала. Взмахнув рукой, он дал команду следовать за ним и начал быстро подниматься.
Пение прекратилось. Раздался крик. Затем все смолкло. Хоровая декламация на первом этаже тоже прекратилась, и здание погрузилось в тишину. Когда открыли железную дверь и стали разбирать баррикады из столов и матрацев, никто не оказал сопротивления. Из распахнутых зарешеченных окон в коридор вливался молочного цвета туман. Охранники осветили коридор карманными фонарями, и все начали приходить в себя от первого шока, от внезапного вторжения газа. Раздавались стоны. Некоторые в гневе потрясали кулаками. Иные, схватившисьза грудь, опускались на корточки. Иные катались по полу. Другие мужественно вставали, с трудом расправляли обнаженные спины и, пошатываясь, уходили в камеру, но там сразу же валились с ног. Все двигались словно тени.
Картина, которую охранники наблюдали через пластиковые стекла противогазов, напоминала сцену в аду.
Охранники быстро превратились в санитаров. Куросима подавал команды. Он сразу же приказал распахнуть все окна, выходившие во внутренний двор, наглухо закрытые, когда начался ветер и дождь. Необходимо было устроить сквозняк, чтобы проветрить помещение. Всех лежавших в коридоре отнесли на кровати. Старосту Чэнь Дун-и, которого мучила рвота, двое охранников, поддерживая с обеих сторон, отвели в отдельную камеру во втором корпусе. Чэня уже заранее решили изолировать, чтобы расследовать инцидент.
Все делалось молча и в строгом порядке. Дышать в маске становилось трудно. Напряженность ослабла. Куросима медленно пошел в третью камеру. Фукуо Омура лежал на нарах. Он едва дышал от страха, но против ожидания не казался ослабевшим Куросима дал знак охранникам поднять его и заставить обуться. Сейчас, несомненно, самое время перевести его в больничную палату, чтобы больше никто его не трогал.
Когда Куросима возвращался из больницы, снова завыл ветер и начал хлестать косой дождь. Тайфун, видимо, прошел стороной. Еще в больнице, почувствовав ветерок, Куросима снял противогаз. Сперва стояло страшное зловоние, но потом оно вдруг развеялось. Он словно очнулся от кошмара.
Перед караульным помещением выстроилось более десятка охранников и Итинари держал перед ними речь.
— …Достойно всяческого сожаления, что у нас произошла эта злосчастная забастовка. Но, к счастью, благодаря вашим самоотверженным усилиям она не переросла в нечто более серьезное… Я доволен, что вы сумели в столь короткий срок навести порядок. Благодарю вас. В соответствии с указаниями, которые даст нам начальник лагеря, мы займемся обстоятельным изучением причин инцидента. Но сейчас, господа, я хотел бы повторить то, о чем уже неоднократно говорил. Мы должны постоянно чувствовать себя дипломатическими работниками переднего края и, следовательно, со всей осмотрительностью и с полным достоинством обращаться с нашими заключенными… Нельзя допустить, чтобы нынешний печальный инцидент стал предвестником еще более сильного «тайфуна».
Итинари широко заулыбался, в ответ послышался веселый говор и смех охранников. Лишь Куросима не разделял общего веселья.