МЫЛО «999»
1
Оставив Фусако в приемной, Куросима направился к себе в отделение. Итинари на месте не было. Сказали, что он с Тангэ пошел к начальнику лагеря.
Поручик Такума допрашивал по поводу инцидента с голодовкой сидевшего перед ним в борцовке Дерека. Когда Куросима проходил мимо, Такума его окликнул.
— А этот бывший майор, — сказал он, — оказался довольно настырным господином. И вид у него бравый! Самого начальника отделения заставил примолкнуть. Ничего не попишешь, рекомендации от влиятельных лиц. Советую тебе, будь с ним поосторожней.
Выражение лица у поручика Такумы было сочувственное. Он понимал, что забастовку заключенных удалось вовремя приостановить благодаря находчивости Куросимы, и отказался от своего обычного заносчивого, начальственного тона.
— Рекомендации от влиятельных лиц? — переспросил Куросима. — А от кого именно, не слышали?
— Слышал, — ответил поручик и жестом пригласил Куросиму подойти ближе. Куросима наклонился к нему, и Такума таинственно прошептал ему на ухо: — От руководителей секретного органа — Особого бюро при кабинете министров!
— Вот как? Значит, его институт работает на это бюро — нечто вроде дочернего предприятия… Я, собственно, так и думал.
— Дочернее предприятие? — одобрительно улыбнулся поручик Такума. — А ведь и в самом деле…
— Судя по действиям этого майора, иначе и не назовешь.
Куросиму вдруг стал разбирать смех, но он сдержался, поблагодарил Такуму и направился к своему столу. Посмотрев по сторонам, он спросил прикрепленного к нему стажера:
— Сегодня никто не звонил по телефону от моего имени?
— Нет, — ответил тот, — никто не звонил. Вам звонили. По поводу свидания с заключенным.
— А кто именно?
— Женщина по имени Фусако Омура. Звонила она около одиннадцати часов насчет свидания с Фукуо Омурой. Я сказал, что вы в больнице «Кэммин», и она спросила, когда ей можно прийти. Я указал время…
— Хорошо, спасибо, — поблагодарил Куросима и тут же снял трубку внутреннего телефона. Он набрал номер караулки. На счастье, у аппарата оказался начальник караульной службы ефрейтор Фукумори. Куросима спросил его, где сейчас Соратани, и тот ответил:
— Ефрейтор Соратани сегодня не работает. После вчерашнего дежурства он себя неважно чувствует и попросил выходной.
Фукумори, конечно, знал, что вчера Омура отомстил Соратани, но так как этот заключенный находился под покровительством Куросимы, он, видимо, старался не сказать ничего лишнего.
— Вот оно что, — хмыкнул Куросима и продолжал: — А как вообще дела на втором этаже первого корпуса? .
— Ничего, — ответил Фукумори, — все в порядке. Сегодня с утра все в норме, как будто ничего и не было.
Положив трубку, Куросима вышел из отделения. Все было, как он и предполагал. Соратани никому не звонил. Сейчас важно установить, с какой целью из организации, к которой принадлежала Фусако, назвавшись его именем, звонили Тангэ и Намиэ.
Он побежал по коридору на склад и взял там вещи Омуры. Фусако больше всех из этой «троицы» интересовалась его имуществом. Пусть посмотрит — даже забавно!
Вернувшись в приемную, Куросима застал девушку все в той же позе. Она сидела за столом, опустив голову. Казалось, что она вот-вот расплачется, и Куросима уже предвкушал эту сцену.
— Что с вами? Вы плохо себя чувствуете? — спросил он, скрывая усмешку.
— Нет, ничего. Просто немного устала. — Тряхнув своей завитой головкой, Фусако подняла глаза на Куросиму. Против ожидания взгляд у нее был ясный и спокойный. Куросима молча вытряхнул содержимое мешка на стол. Перед Фусако лежала кучка старых, замызганных вещей, один вид которых вызывал тошноту. Робко протянув руку, она прежде всего взяла молитвенник.
— Это молитвенник на санскрите? Вероятно, сувенир?
— Наверное, ваш брат, отправляясь на фронт, обещал вам какой-нибудь сувенир… двадцать лет назад? — усмехнулся Куросима.
— Тогда я еще только начала ходить в школу и не помню. Но после войны всякий раз, когда мать рассказывала о брате, я действительно думала, что брат вернется и привезет мне какую-нибудь редкую вещь. В детстве я любила пофантазировать.
— Но этот молитвенник вряд ли может служить доказательством того, что Фукуо Омура приходится вам братом. Посмотрим дальше?
— Посмотрим…
Фусако окинула взглядом полотенце, зубную щетку, палочки для еды, мешочек с солью. Брезгливо поморщившись, она протянула руку, но так и не дотронулась до этих вещей.
— Может быть, вот это? — ухмыляясь, спросил Куросима, поднося ей половину куска хозяйственного мыла с фабричной маркой «999».
Не успела Фусако взять у него коричневое сухое и твердое, как кирпич, мыло, как оно выскользнуло у нее из пальцев, ударилось о цементный пол и разбилось на мелкие куски.
— Ой, что я наделала!
Фусако растерянно вскочила на ноги, вытащила из сумочки носовой платок и, быстро нагнувшись, начала собирать в него разлетевшиеся кусочки.
— Не затрудняйтесь, — попытался остановить ее Куросима. — Потом выметут.
Он пожирал глазами ее нежную белую шею. Фусако молча подбирала остатки мыла, тщательно осматривая пол.
Куросима испытывал наслаждение хищной птицы, запускающей когти в добычу. Сейчас эта красотка заговорит. В голове моментально сложился план допроса.
— А я ведь на днях побывал в вашем гнездышке, — заговорил он с иронической улыбкой.
— Где, на Сугамо? — От удивления Фусако даже присела.
— Конечно. Вышел на станции метро Синоцука… Но скажите, зачем вы обманули?
— Я… я, наверное, просто ошиблась и дала не тот адрес.
— Ошиблись и указали адрес студентки фармацевтического института, которая жила там три года назад?
— А зачем вы приходили?
— Я хотел, чтобы вы мне показали какую-нибудь вещь, подтверждающую, что Омура ваш брат, скажем, его детскую фотографию.
— Но я ведь вам говорила, что все сгорело во время пожара.
— Хорошо, допустим. Но все-таки, как вы могли спутать свой адрес? Или вы тоже страдаете амнезией?
Фусако зашевелила губами, словно собираясь что-то сказать, но не произнесла ни слова. Ее миловидное лицо исказилось. Она прикрыла веки, и казалось, что из глаз ее сейчас брызнут слезы.
— Вы не только скрыли свой адрес, — сказал Куросима, подходя к ней ближе, — вы скрываете и свои действия. Ведь так? Зачем вы ходили к Ундзо Тангэ?
— Вы полагаете, что я обязана во всем перед вами оправдываться? — резко ответила Фусако, сразу преобразившись. Куросима, не ожидавший такого отпора, метнул на нее сердитый взгляд. — Каждый вправе иметь свои тайны, — добавила Фусако.
— Даже преступники?
— Но надеюсь, вы меня пока еще к ним не причисляете?
— Пока еще… — загадочно усмехнулся Куросима.
Чуть наклонив голову, она протянула ему носовой платок с собранными кусочками мыла. Куросима выбрал самые большие и положил в карман.
Он был весьма доволен своим ответом «пока еще», и это сразу подняло его настроение. Фусако, по-видимому, тоже ничего не нашла в этом мыле. Никто ничего не знает об Омуре. Он один владеет ключом к разгадке.
— Вашего брата звали Кадзуо Омура, не так ли? — продолжал Куросима. — Вы настаиваете на том, что наш заключенный Фукуо Омура ваш брат только на основании совпадения фамилий. Никаких других доказательств у вас ведь нет? Однако теперь становится все ясней, что Фукуо и Кадзуо Омура — разные лица. Вообще сам по себе тот факт, что человек, начисто забывший прошлое, помнит свое имя и фамилию, уже представляется невероятным. Поэтому я предполагаю, что так называл его кто-то, например сопровождавший его китаец, уже после того, как он утратил память. Просто окрестил его так. Иначе ничего не понятно.
— Ох! — вздохнула побледневшая Фусако.
— Я полагаю, — продолжал Куросима, — что вы больше всех заинтересованы в том, чтобы установить, японец ли Омура. Поэтому мне бы очень хотелось, чтобы вы послезавтра присутствовали на антропологической экспертизе в университете Тодзё. Как вы на это смотрите?
— Можете не упрашивать, обязательно буду, — ответила Фусако.
«Ну и смелая девушка! — с восхищением подумал Куросима. — Для нее ведь теперь ясно, что я подозреваю ее. Несмотря на это, она идет навстречу опасности, словно для нее удовольствие играть с огнем».
Мысленно он сжимал в объятиях ее нежное и гибкое тело, просвечивавшее сквозь тонкую муслиновую блузку. С трудом подавляя искушение, он сказал:
— Итак, послезавтра в час дня у здания естественного факультета университета Тодзё на Суругадай…
2
Больничная палата находилась между кабинетом медосмотра и складом. Стараясь ступать неслышно, словно крадучись, Куросима вошел в больницу. На плече у него висела желтая выцветшая котомка Омуры. Окошко было почти под самым потолком, в палате сумрачно и душно. После вчерашнего ливня на стене вокруг окна проступили темные пятна, и штукатурка, казалось, вот-вот отвалится. «Надо бы отремонтировать», — пробормотал Куросима.
Посреди комнаты стояла сверкавшая белизной обтянутая винилом перегородка. По обе стороны было по железной койке. Одна пустовала, а на другой на свежей простыне в трусах и нижней рубашке крепко спал Фукуо Омура.
— Омура, вставай! — потряс его за плечо Куросима. Но тот спал как убитый. На груди и ляжках выступили крупные капли пота…
Около трех месяцев тому назад на этой же кровати спала одна молодая голландка. Собственно говоря, голландкой она была по подданству, а по национальности кореянкой. Она ничем не болела.
Заключенных, нуждавшихся в лечении, помещали в городские больницы, так что здесь содержались не больные, а просто некоторые особые заключенные. В одиночных камерах второго корпуса людям разрешалось ходить друг к другу. Тех же заключенных, которые подвергались полной изоляции и к которым была приставлена особая охрана, помещали в лагерную больницу. Как правило, охраняли их не надзиратели из караульной службы, а ответственные сотрудники управления лагерем отчасти потому, что больничное помещение находилось рядом с управлением, но, главным образом, потому, что за их охрану непосредственно отвечали сами сотрудники.
По признаку подданства наблюдать за этой женщиной должен был бы поручик Такума. Но так как по национальности она принадлежала к азиатским жителям, это поручили Куросиме. Она и сама об этом просила.
Кореянка была замужняя. Во время войны в Корее один голландский солдат из войск ООН женился на ней и увез к себе на родину. Через год-два после возвращения домой голландец охладел к экзотической жене. Она хотела вернуться в Корею и целыми днями плакала. Дело в том, что муж был из благочестивых католиков, а у них разводы запрещаются. Вышла она замуж восемнадцати лет и не успела оглянуться, как ей исполнилось двадцать пять. Однажды весенним днем она ушла из дому и села на торгово-пассажирский пароход, отправлявшийся из Амстердама. Конечным портом назначения этого судна дальневосточной линии была Иокогама. Она решила добраться до Японии, а там видно будет.
Пока кореянка ждала оказии, чтобы переправиться из Японии на родину, иссякли ее скудные средства и истек срок паспорта. Ее забрали в иммиграционный лагерь. Лица с просроченными заграничными паспортами подлежали принудительной высылке на родину. Как голландскую подданную ее должны были отправить в Голландию.
Но она плакала и умоляла этого не делать. Обращаясь к Куросиме, который не знал ни корейского, ни голландского, она говорила на ломаном английском: «Я не хочу больше в Голландию, не хочу! Я должна остаться здесь! Я должна остаться здесь!»
Куросима настойчиво требовал от начальника отделения Итинари, чтобы он вступил в переговоры по поводу этой женщины с голландским представительством. Он стал штудировать соответствующие статьи закона. Чтобы сменить подданство, ей нужен официальный развод. Обойти это невозможно. Начальник отделения вроде бы ей сочувствовал, но говорил, что есть только один выход: поступить с ней как с лицом, незаконно въехавшим в страну, то есть отослать в Голландию.
Потеряв надежду, она так убивалась, что у Куросимы возникло опасение, как бы она не покончила с собой. Поэтому он усилил наблюдение за ней и ежедневно теперь оставался на ночное дежурство в лагере. Произошло это на четвертую ночь.
Когда Куросима вошел к ней в палату, она вдруг, словно сумасшедшая, метнулась к нему, обвила его шею руками и, прижимаясь к нему всем телом, страстно зашептала: «Я хочу быть твоей! Сейчас. Возьми меня!» И, подтолкнув его к кровати, упала рядом с ним.
И он взял ее. Взял женщину, у которой сознание мутилось от горя и тело истосковалось по мужской ласке. После этого он тайком стал приходить к ней почти каждую ночь. Ему казалось, что у него нет другого способа удержать ее от самоубийства, и вместе с тем на душе оставался неприятный осадок: ведь в конечном счете он совершал преступление. Пожалуй, он ее даже полюбил. После скоропостижной смерти отца он вынужден был уйти со второго курса университета. Приехав в Токио, он поступил в иммиграционную полицию и вот уже пятый год посылал деньги матери. Достатка, чтобы обзавестись семьей, у него не было, и он оставался холостяком. Он был уже не так молод, но прежде не испытал чувства, похожего на любовь. Ее чуть хриплый, кокетливый голос, небольшой точеный нос и белое тело, которое на вид казалось холодным, но на самом деле было полно огня, влекли его.
Но что бы ни толкало их друг к другу в объятия, и с той и с другой стороны это все-таки была «любовь по расчету».
Наконец Итинари придумал поистине гениальный план. Итинари решил выслать кореянку в Голландию через Сеул. Он добился молчаливого согласия голландского представительства на то, что при этом она временно сможет остаться на родине. Уступая ее просьбам, Куросима старался якобы выиграть время и отсрочить ее принудительный отъезд, но под конец сказал ей, что ничего не добился. Пришлось подчиниться. Это было в конце третьего месяца ее пребывания в лагере.
Любовная связь прекратилась. Перед ней засветился последний огонек надежды: воспользовавшись проездом через родину, остаться гам совсем. И хотя на душе ее было немного тревожно, она, подобно перелетной птице, упорхнула из лагеря.
Таким образом, и волки были сыты и овцы целы. Лагерь сделал свое дело и избавился от всякой ответственности. А что касается ее дальнейшей судьбы — удалось ли ей остаться на родине или нет, — это уже никого не интересовало. Не в обязанности чиновников иммиграционной полиции беспокоиться о подобных вещах. Но Куросиме судьба ее была небезразлична. После того как он проводил ее, в ушах постоянно звучали ее слова: «Я должна остаться здесь. Я должна остаться в Японии».
Из Сеула писем не было. Очевидно, ей не удалось остаться в Корее. На прощание она сказала: «Если меня отправят назад в Голландию, оттуда писем не жди…»
Глядя сейчас на Омуру, который, согнувшись как вопросительный знак, спал на той же кровати, Куросима невольно сравнивал его будущность с судьбой кореянки. И вдруг ему стало понятно то постоянно тревожившее его в последнее время смутное чувство, которое он до сих пор не мог определить.
Это было чувство мести. Оно родилось у него еще со времени истории с кореянкой, постепенно разгоралось и сейчас превратилось в пламя.
Начальник отделения, принадлежавший к числу сотрудников министерства иностранных дел довоенной школы, весьма заботился о государственных интересах и престиже государства, но мало считался с «личностью», правами человека. Несмотря на видимое благодушие, свойственное оппортунистическим натурам, формула «уважение прав человека» была ему чужда. Это находилось за пределами его обязанностей и ответственности. От заключенных, пытавшихся отстаивать свои человеческие права, он спешил как можно скорее отделаться.
Куросиме хотелось поломать это. Хорошо бы когда-нибудь заставить этого тина ползать на коленях. Куросима втайне готовился отомстить Итинари. Нужно использовать каждый удобный случай. И он проявлял особое усердие на работе и прослыл образцовым сотрудником лагеря.
Куросима очнулся наконец от невеселых дум. Ухватив Омуру за мокрое от пота плечо, он снова начал его будить:
— Проснись! Вставай!
Омура открыл глаза. На лице его не было обычного тупого, отчужденного выражения. Взгляд был осмысленный, сосредоточенный, казалось, что он внимательно следит за действиями Куросимы. Удивительно.
Врачебный осмотр в больнице «Кэммин» словно бы вдохнул в него жизненную силу. Реакция на окружающую действительность стала острей. Возможно, из-за того, что его изолировали от прежней компании и поместили в лагерную больницу, где было тихо и спокойно.
— Послушай, Омура, — с места в карьер заговорил по-японски Куросима. — В больнице, куда мы с тобой ездили, ты успешно прошел проверку умственных способностей и памяти. Следовательно, ты вполне способен размышлять, делать выводы. Не лишен ты и страстей. Не правда ли? Недавно ты полез обниматься к Фусако Омура, которая называет себя твоей сестрой. Потом ты схватился с надзирателем Соратани и чуть не задушил его. Значит, у тебя есть воля. Постарайся же мобилизовать свою волю на то, чтобы все вспомнить!
Омура, молча улыбаясь, кивал головой. По выражению его лица отнюдь нельзя было заключить, понял он Куросиму или нет. Но ведь доктор Тогаси рекомендовал как можно чаще заговаривать с ним по-японски. Это очень важно.
Куросима вытащил из котомки кусок мыла, ласково вложил в руку Ому ре и спросил:
— Это мыло тебе ничего не напоминает?
— Это мое, — по-китайски сказал Омура. — Это мое.
С серьезным лицом он зажал мыло в руке. Что это половина куска, он не замечал.
— Ты говорил Чэню, что надзиратель Соратани украл мыло. Почему ты им так дорожишь?
Куросима решил говорить по-японски, понимает Омура или нет.
— Послушай, если ты что-нибудь вспомнишь, возможно, это будет доказательством, что ты японец, — сказал Куросима, а про себя подумал: «Если не наоборот — что ты китаец».
Омура резко приподнялся и, сидя на кровати, как-то по-детски пролепетал на японском языке:
— Ты тоже своровал?
— Что ты чушь городишь! — проворчал Куросима, которому хотелось закричать от радости, что Омура снова заговорил по-японски. — Ты знаешь, в чем тебя подозревают? Тебя подозревают в том, что ты тайный агент, связник и провез из Лаоса в мыле что-то важное.
Омура молчал. Видно было, что он ничего не понимает.
— Да, ты подозреваешься в том, что принадлежишь к коммунистической шпионской сети, охватывающей весь Дальний Восток. Больше того, считают, что ты проник в лагерь, чтобы спровоцировать здесь забастовку. Я-то не верю. Ловкий провокатор и вообще опытный агент не стал бы делать того, что бросается в глаза. Это слишком глупо, не так ли?
— И ты своровал? — повторил по-японски Омура.
Все, что говорил ему Куросима, по-прежнему отлетало от него, как от стенки горох. Куросима не мог прибегнуть к таким средствам, как наркоз или гипноз, которыми пользовался врач-исихиатр. А так называемой «непринужденной беседой» из него вряд ли что можно вытянуть. Может, все напрасно?
— Кому нужно твое поганое мыло! — воскликнул Куросима. — Лучше отвечай, что говорил тебе об этом мыле человек, который тебя сопровождал?
Омура, как глухонемой, читающий по губам, пристально смотрел на рот Куросимы.
— Что он говорил тебе об этом мыле? — повторил Куросима, сказав слово «мыло» по-китайски.
— Он сказал, — отвечал по-китайски Омура, — когда вернешься на родину, к тебе придут за ним и дадут деньги.
3
Из больничной палаты Куросима вышел разочарованный. Что, если Омура врет? Говорят, люди, утратившие память, чтобы заполнить «белые пятна», нередко прибегают к вымыслу. Но если это вымысел, то уж слишком детский, примитивный. Привезешь его в Японию, за ним придут и дадут тебе денег!
— О да, я вполне согласен, — поклонился инженер, поправляя очки. — Дело в следующем, — начал он свое объяснение. — Газ, о котором идет речь и который раньше смешивался с другими газами в городе, представляет собой сернистые соединения — меркаптаны. Образуются они при очистке нефти. Метил-меркаптан CH3SH и этилмеркаптан C2H5SH. У нас они образуются при удалении серы из сырой нефти. Это, так сказать, отходы производства… Как правило, у нас они полностью сгорают в установке для десульфуризации и уже никакого запаха не дают.
— Коли так, значит у вас испорчена установка? — перешел в контратаку Канагаи.
— О нет, — ответил инженер. — Не дай бог! Дело обстоит так: на единицу плотности атмосферы приходится микроскопическая, всего одна 460-миллионная доля отвратительного запаха. Будь она побольше, мы бы уже имели дело с ядовитым веществом, поражающим нервную систему.
Куросима делал пометки в записной книжке. «Надо поставить его на место», — подумал он и, отложив карандаш, сказал:
— Позвольте вам возразить. Вчера в начале одиннадцатого вы сбрасывали большое количество меркаптана в канал. Стоя на берегу канала, я собственными глазами видел, как со стороны вашего завода поднималось густое облако белого тумана.
— Да, мы должны перед вами извиниться, — смущенно развел руками инженер.
— Мы чуть не задохнулись! — выкрикнул Канагаи. — И заключенные, и сотрудники. Как раз в момент, когда на время затих тайфун, хлынул этот ужасный газ.
— Я не думаю, чтобы количество меркаптана было столь уже велико, — по-прежнему спокойно отвечал инженер. — Я еще раз подтверждаю, что в нашей установке для десульфуризации никаких повреждений, никаких изъянов нет, Просто вчера мы в порядке эксперимента попробовали сбросить меркаптан вместе с другими отходами в воду… Вы говорите, что густой туман был белого цвета, но меркаптан бесцветный газ. По всей видимости, это был просто отработанный водяной пар. У нас имеется специальный измерительный прибор, так называемый газохроматограф, и он показал, что было выпущено обычное количество газа. Беда в том, что в тот момент воздух был неподвижен и много газа перекинулось через канал.
— Значит, это был эксперимент? — спросил Куросима, и его задор сразу ослаб. — Только эксперимент…
— Но это… это ведь не ш-шутка! — заикаясь от возмущения, проговорил Канагаи.
— Да, мы допустили непростительную ошибку, — покорно опустил голову инженер. — Надеюсь все же, что расстанемся мы друзьями.
— Простите, но я не понимаю, — раздраженно заговорил Куросима. — Вы утверждаете, что, как правило, ваш завод не выпускает в воздух этот вонючий газ. Откуда же он тогда берется? Может быть, виноват нефтяной завод Мэйте или химический завод Тэнко, расположенные выше по каналу?
— О других я ничего не могу сказать, — ответил инженер, но выражение лица говорило об обратном.
Вряд ли он просто старается снять вину со своего завода. Значит, виноваты другие? Полное поражение. Оставалось только связаться с городской комиссией по борьбе с загрязнением воздуха и вместе искать виновников.
Оба поднялись, чтобы откланяться, и Куросима заметил в углу конторы мензурки, колбы и другое лабораторное оборудование. «А ведь, наверно, они здесь не просто так валяются», — подумал он вдруг и обратился к инженеру:
— У вас здесь, я вижу, оборудование для целой химической лаборатории!
— Да, приходится делать кое-какие анализы, — подозрительно покосился на него инженер.
Тогда Куросима вынул из кармана кусочек мыла покрупнее из тех, что подобрала Фусако, и спросил:
— Простите за нескромность, вы не могли бы определить состав этого мыла, изготовленного в одной из стран Юго-Восточной Азии?
— Какой странный цвет, — удивился инженер.
— Один из наших заключенных целое лето продержал его в азиатских тропиках… наверное, поэтому… Вы не могли бы определить состав мыла?
— Видите ли… Обычно мыло изготовляется путем добавления кальцинированной соды к жирным кислотам, получаемым посредством гидролиза масел или жиров. Определить состав по виду невозможно. Оставьте его у нас, и дня через два-три мы дадим ответ.
— О, это очень любезно с вашей стороны, — обрадовался Куросима.
Ему даже показалось, что он только ради мыла и пришел.