ВОЗВРАЩЕНИЕ ПАМЯТИ
1
На следующее утро, выслушав доклад Куросимы, Итинари, медленно поворачиваясь в своем вращающемся кресле, сказал:
— Короче говоря, ты считаешь, что контрабандисты воспользовались тем, что Омура утратил память, и приспособили его для пересылки наркотиков, и он сам об этом не знал?
— Так точно.
— А вопрос о том, — продолжал Итинари, — японец ли Омура или китаец, остается неясным? Антропологической экспертизой этого не определить?
— Да, — упавшим голосом ответил Куросима.
— Ты же сам настаивал на расследовании по всем правилам науки, верно? Согласись, теперь все возможности исчерпаны. — Итинари перестал вертеться, и неизменная слащавая улыбка вдруг сошла с его лица. Опустив глаза, он стал поправлять лежавшие на столе бумаги. Затем снова поднял глаза на Куросиму и кисло проговорил: — Поэтому, сержант Куросима, сегодня ты должен закончить дело Омуры. С завтрашнего дня ты освобождаешься от всякой опеки над ним.
— Да, но почему? — спросил возмущенный Куросима.
— По-моему, я тебя предупреждал: если в течение недели личность Омуры не будет установлена, придется пойти по новому пути. Это было во время забастовки, в ночь с воскресенья на понедельник, а завтра суббота. Значит, недельный срок кончается. Верно?
Какой «новый путь» придумал этот хамелеон? Уже второй раз он ставит его в дурацкое положение и не дает ничего предпринять.
— Но ведь неделя-то… — возразил Куросима, сверкнув глазами.
— Да, я сократил срок, — резко оборвал его Итинари. — Но на это есть причина. Международная христианская организация помощи беженцам добилась от бразильского правительства согласия принять в страну определенное количество людей. Общество Красного Креста назначило на завтра последний срок для представления поименных списков. Так что дело неотложное. Если будем тянуть, может случиться, что в порядке исключения придется выдать ему разрешение на жительство в Японии. А это нежелательно. Разумеется, с точки зрения гуманности человек без подданства тоже человек и его человеческие права нужно уважать… Однако у нас и так тесно, мы не можем давать приют таким людям. Это увеличило бы наши трудности. Отправка Омуры в другую страну, по-моему, наилучший выход. Мы давно запросили о помощи Красный Крест. И тебе это известно.
— Значит, вот как… вот как вы решили? — запинаясь, произнес Куросима.
— Сейчас мы получаем разверстку как раз на одного человека. Вероятно, это только начало. Надеюсь, что впредь вопрос о лицах без подданства будет решаться легко… Пароход, на котором должен уехать Омура, отправляется на будущей неделе. Поэтому самое позднее в понедельник надо передать его Иокогамскому управлению по делам въезда и выезда за границу.
— Да ведь Омура болен, он утратил память! — задыхался от негодования Куросима.
— Больных они тоже радушно принимают, — спокойно отвечал Итинари. — Общество помощи беженцам, основанное на принципах христианского милосердия, — прекрасная организация
— По-моему, господин начальник, вам важней всего избавиться от хлопот. Вы просто боитесь шума, который поднимается вокруг дела Омуры.
— Попридержи язык, Куросима! — стукнул кулаком по столу Итинари. Уже одна эта вспышка ставила под сомнение молву о нем, как о самом вежливом и выдержанном человеке из лагерного начальства. — По заключению психиатра, могут пройти годы, пока к нему вернется память. А до той поры он может двадцать раз помереть в психиатрической больнице. Так что же лучше: ждать, покуда к нему вернется память, что весьма проблематично, или дать ему возможность поселиться и начать новую жизнь в такой большой стране, как Бразилия, где нет расовых предрассудков и где люди наслаждаются жизнью? Я считаю, что ему просто повезло.
— Но я не понимаю! — возразил Куросима. — Ведь он считает себя японцем…
— Понимаешь ты или нет — не суть важно. Решение принято, и в его интересах. Речь идет о его благополучии, а не о тебе.
— Вы всегда были чересчур осторожны. Это ваш главный принцип.
— Вздор! — закричал Итинари. — Решение принято и пересмотру не подлежит. А не желаешь подчиниться, придется подумать и насчет тебя.
Куросима молчал.
— Послушай, Куросима… — сбавил голос Итинари. — В лагере еще ничего официально не объявлялось, так что пока пусть это останется между нами…
По радио сообщили о приближении нового тайфуна. За окном ветер трепал флаг, и время от времени по стеклу принимались барабанить крупные капли дождя. Часто мигая, Итинари прислушивался к шуму ветра и дождя за спиной. А Куросима, глядя на ветер и дождь, прислушивался к буре в собственной душе.
— Помнишь, — сладеньким голоском продолжал Итинари, — недавно ты сказал, что готов вместе с заключенными назвать наш лагерь обезьянником. По совести говоря, я с тобой согласен. Место скверное, здания плохие, инвентарь тоже. Но руководство не сидело сложа руки. Избавиться от заводского шума, дыма и прежде всего от этого вонючего газа — проблема, которую не так-то легко решить. Конечно, кое-что предпринять можно. Но это полумеры. Поэтому руководство предпочло возбудить ходатайство перед министерством о переводе в новое место. После забастовки заключенных, поняв всю серьезность положения, министерство признало это целесообразным. Есть надежда, что в ближайшее время лагерь переведут в Иокогаму. Там предоставят квартиры служебному персоналу. Правда, здорово?
Куросима молча смотрел на начальника, как бы спрашивая: к чему это ты клонишь?
— Послушай, Куросима, — снова заговорил Итинари. — Я тебя всегда считал усердным, дисциплинированным, образцовым сотрудником. Но с тех пор как ты занялся делом Омуры, тебя словно подменили. Стал мне противоречить, оспаривать распоряжения… Я надеюсь, что до переезда на новое место ты пересмотришь свое поведение?
Итак, с переездом на новое место лагерь избавится от вони, получит новое помещение. Сотрудникам дадут квартиры. Какой же смысл тащить с собой на новое место такую обузу, как человек без подданства, и такого строптивого сотрудника, как Куросима?! Ведь вирус неподчинения — опасный вирус. Вот что скрывалось за словами Итинари.
Злоба и ярость душили Куросиму, он отвернулся и сказал:
— Я вас, кажется, понял, господин начальник. Но разрешите и мне подумать.
Куросима круто повернулся и вышел в коридор. Миновав комнату для свиданий и бюро пропусков, он прошел в вестибюль, остановился и стал смотреть во двор, где лил дождь. Ветер стих. «Может быть, я не прав? — размышлял Куросима. — Но нет! Слова красивые, а смысл один: от человека, утратившего память, забывшего свое подданство, решили избавиться».
Но дело не только в этом. Есть и кое-что другое. Почему так торопятся отделаться от Омуры? «Наверняка тут что-то кроется», — думал Куросима. Нет, он так просто не подчинится начальнику. Однажды он дал себе слово когда-нибудь отомстить этому оппортунисту и перестраховщику, привыкшему увиливать от ответственности, и он сдержит это слово.
Тут он услышал за своей спиной тяжелые шаги и обернулся. Куросима хорошо запомнил мясистое квадратное лицо и гавайскую рубашку американца японского происхождения Дэва Оки. Тот, видно, тоже его узнал и весело крикнул:
— Алло, сержант! Ну как, поймали тогда сбежавшего иностранца?
— Никакого побега не было, — ответил Куросима.
Это были в точности те же фразы, какими они обменялись тогда у переезда за мостом Камосаки.
— Вы славный малый, сержант! — загоготал Дэв Ока, хлопнув Куросиму по плечу, и выскочил из вестибюля под дождь.
На автомобильной стоянке во дворе его ждала мокрая, отливавшая черным лаком большая машина иностранной марки. Не успел он вскочить в машину и взяться за руль, как машина рванулась вперед и, круто повернув, вылетела за ворота. Из этой машины Дэв Ока и окликнул Куросиму, когда он наблюдал издали за Тангэ и Фусако в электричке.
Несомненно, он сегодня опять приезжал к начальнику лагеря. Любопытно, по какому делу он сюда приезжает? Куросима пристально глядел вслед машине, удалявшейся по заводскому шоссе. И вдруг его озарила одна мысль.
2
В этот день Куросима рано ушел с работы. Ни у кого из коллег это не вызвало удивления. После ожесточенного спора с начальником, пригрозившим ему увольнением, казалось естественным, что он ушел рано и засел в своей холостяцкой комнате.
Вернувшись домой, Куросима переоделся в гражданский плащ и сапоги и, несмотря на то, что ветер и дождь становились все сильнее, отправился в Токио. Он решил встретиться в Тангэ. Слез он с электрички не на Токийском вокзале, как в прошлый раз, а на станции Каида: отсюда ближе пешком до лаборатории на набережной Камакура. Но пока он добрался до места, он промок до нитки, так что ни плащ, ни зонтик, собственно, уже не были нужны.
К счастью, Тангэ был у себя. Как и следовало ожидать, встретил он Куросиму с удивленным видом.
— Это опять ты, сержант? Ну, что скажешь сегодня?
— Мне очень нужно посоветоваться с вами, господин Тангэ, — стараясь держаться подобострастно, ответил Куросима.
— Посоветоваться? По делу Омуры, что ли?
— Да. Вы, вероятно, знаете, что вчерашняя антропологическая экспертиза провалилась? — Желая потрафить Тангэ, Куросима умышленно употребил слово «провалилась».
— Нет, первый раз слышу, — щуря глаза, ухмыльнулся бывший майор разведки. Он сидел, развалившись в кресле, словно слушая доклад подчиненного, и весь вид его говорил о том, что он очень доволен. — Провалилась, говоришь? Значит, они не сумели определить, китаец он или кто другой? Этого и следовало ожидать. Я ведь говорил, что одно дело — теория, а другое — практика.
— Да, вы оказались правы. С экспертизой мы потерпели неудачу. — Куросима чувствовал угрызения совести. Он поступал несправедливо по отношению к профессору Сомия, но не покривить душой сейчас не мог. Упершись руками в захватанное сиденье кожаного дивана, он подался вперед и продолжал: — В конечном счете так и не удалось установить, японец Омура или китаец. По данным экспертизы, он в равной мере может принадлежать как к тем, так и к другим… Но сейчас получилась такая история. Международное христианское общество помощи беженцам добилось согласия бразильского правительства на въезд в эту страну известного количества беженцев. И вот срочно принято решение об отправке Омуры как человека, не имеющего подданства, в Бразилию.
— Хо! — удивленно воскликнул Тангэ и, как бы что-то обдумывая, устремил взгляд на карту Азии, висевшую на стене.
— Но ведь если… — снова заговорил Куросима, — если Фукуо Омура, как вы утверждаете, ваш бывший разведчик подпоручик Угаи, то как это можно допустить!
— Н-да, вопрос, конечно, серьезный, — довольно равнодушно отозвался Тангэ.
— Я был ответственным за дело Омуры, — горячо продолжал Куросима, — и до сих пор старался делать все, что мог. Но приостановить его высылку из Японии мне одному не под силу. Тут может помочь лишь влиятельный человек со стороны. Вы утверждаете, что Омура ваш бывший подчиненный. Так поставьте этот вопрос непосредственно перед начальником лагеря. Повлияйте на него и заставьте отменить решение. Только вы один сейчас в силах это сделать.
Скрестив руки, Тангэ молчал. За столом у окна сидела женщина с землистым лицом (второго сотрудника Тангэ на месте не было). Словно статуя или манекен, она уставила неподвижный взгляд на темень и дождь за окном. В комнате слышно было только дыхание сидевших друг против друга Тангэ и Куросимы.
— Господин Тангэ! — горячо воскликнул Куросима. — Список беженцев завтра представят в Красный Крест. Умоляю вас вмешаться.
— Это исключено! — отрезал Тангэ.
— Значит, вы отказываетесь от подпоручика Угаи?
— Твердишь: подпоручик Угаи, подпоручик Угаи… А сам-то ты веришь, что это он?
Куросима промолчал.
— Послушай, сержант, — продолжал Тангэ. — Я ведь понимаю, поверить в это трудно. Я и сам не уверен. Но… — Рот Тангэ скривился в злой ухмылке. — Ты, сержант, кажется, парень честный, открою тебе секрет. Месяца два назад от таиландских студентов, приехавших учиться в Японию из города Нонкая на границе с Лаосом, я получил интересную информацию. Один японец, работающий в американской военной разведке, пропал без вести в Долине кувшинов. Судя по всему, этот японец принадлежал к числу бывших японских военнослужащих, оставшихся там после войны. Куда он исчез, никто не знает. Не то захвачен войсками капитана Конг Ле, не то убит. Прочитав в газете заметку о Фукуо Омуре, я предположил: может, он? Не исключено, что этот человек бежал из плена и, не пожелав вернуться на работу в американскую разведку, решил вернуться на родину… Я подумал: если это бывший японский военнослужащий, ставший американским военным шпионом, то, может, заговорив с ним о подпоручике Угаи, я вызову его на откровенность. Но оказалось, что этот Омура вовсе не симулирует сумасшествие, а на самом деле лишился памяти и не в своем уме. Так что теперь не только не установишь, кто он такой, но он и вообще уже ни на что не годен.
— Значит, потому вы и отстранились от него?
— Да.
— Господин Тангэ, мне известно, что вы занимаетесь набором, точнее — вербовкой, шпионов. Если бы он не подходил для ваших целей, вы бы, конечно, сразу это поняли. Боюсь, что дело вовсе не в том, что вы действительно считаете его ненормальным…
По-видимому, рассуждал про себя Куросима, сначала Тангэ опасался, что его гипотеза будет отвергнута антропологической экспертизой. Но сейчас его, очевидно, отпугивает что-то еще более серьезное. Иначе он вряд ли гак просто отказался бы от своих притязаний. Не такая деликатная это натура. Достаточно вспомнить хотя бы грубый фарс, который он с таким спокойствием разыграл во время свидания с Омурой в лагере.
— Нет ли какой другой причины? — настойчиво спрашивал Куросима. — Ведь настоящая причина не эта?
— Хм! А ты, сержант, я вижу, малый не промах, — пропыхтел Тангэ. — Ладно, кое-что я тебе приоткрою. Меня просили оставить в покое этого кандидата в шпионы.
— Кто просил? Ведь вряд ли это начальник нашего лагеря…
— Конечно, нет, — ответил Тангэ. — Речь идет о секретном органе, с которым я связан.
— Иными словами, об Особом бюро при кабинете министров?
— Что?! — вдруг рассердился Тангэ и злобно сверкнул глазами. — Надеюсь, я не обязан отвечать на подобные вопросы?!
— Разрешите задать вам еще только один вопрос, — не унимался Куросима. — Вы знаете американского японца по имени Дэв Ока?
— Понятия не имею. Кто это?
— По-моему, он тоже вхож в Особое бюро при кабинете министров.
— Не знаю, — резко повторил Тангэ. — А вот ты, сержант, кажется, слишком много знаешь. А слишком много знать не всегда полезно. Советую обратить на это внимание.
Куросима вышел из лаборатории Тангэ и зашагал по мокрой от дождя набережной Камакура. В ушах еще звучали последние слова Тангэ. Мысли в голове теснились.
Как он и предполагал, из его намерения прибегнуть к помощи Тангэ, чтобы приостановить высылку Омуры, ничего не вышло. Зато он кое-что сумел узнать. Ясно, что решение о высылке Омуры продиктовано Особым бюро при кабинете министров. Вернее, теми силами, которые вмешивались в дела Особого бюро. Но что это за силы? Кто это? Дэва Оку Тангэ не знал. А ведь самого Оку не допросишь.
В последнее время Дэв Ока дважды запросто приезжал на прием к начальнику лагеря, а попасть к нему не так-то легко. Первый раз он заявился на третий день после заметки об Омуре в газетах. Второй раз — в тот день, когда начальник отделения сообщил о решении отправить Омуру в Бразилию. Каждый раз, когда Ока появлялся в лагере, линия поведения Итинари круто менялась, он вдруг проявлял несвойственную ему решительность. Положим, какая-то сила вмешивается в дела лагеря, но где доказательства, что именно Дэв Ока является этой силой? К тому же нельзя думать, что американские секретные военные органы так же вмешиваются сейчас в работу японских официальных органов, как в период оккупации. Значит, Дэв Ока просто вертелся вокруг лагеря, стараясь разнюхать что-нибудь о деле Омуры.
Ну, а если Фукуо Омура действительно бывший японский военный, ставший американским разведчиком и пропавший без вести в Долине кувшинов? Такая версия тоже не лишена вероятности.
Тогда он знает важные секреты. И вполне естественно, что тамошние американские разведывательные органы, проследив его дальнейший путь, немедленно связались с. Токио и постарались принять какие-то меры.
Допустим, все так. Но как они могли навязать свои меры японским официальным лицам? А если они не смогли заставить японские официальные органы действовать по своей указке, то к какому способу прибегли Дэв Ока и стоящие за ним силы?
«Наверное, существуют какие-то способы…» — думал Куросима, глядя на свои черные сапоги и черные лужи, по которым он шагал.
Неожиданно для себя Куросима оказался перед входом на перрон станции Канда. Контролер подозрительно глянул на него. Обычно, когда Куросима ездил по служебным делам, он предъявлял удостоверение личности. Но тут он сказал себе: «Нет, это была частная поездка!» — и, спохватившись, побежал в кассу за билетом.
По платформе хлестал косой дождь, и толпа пассажиров держала зонтики внаклон. Куросима промок до костей, он уже больше не обращал внимания на дождь, и потоки воды струились по его щекам.
Он всматривался в улицу, затянутую пеленой дождя, пронизанной желтыми огоньками автомобильных фар. Потом вдруг в сумеречной дали перед ним замелькали лица вербовщика шпионов, начальника отделения, начальника лагеря… Затем сам лагерь в Камосаки и Особое бюро при кабинете министров, и Христианское общество помощи беженцам, и Международный Красный Крест… Все перемешалось, слилось в бесформенную массу, и на дне ее, словно на дне болота, он вдруг различил Дэва Оку, который, извиваясь, как змея, жевал резинку.
Наконец подошла электричка Токио — Иокогама, и, только когда Куросима сел в вагон, видение исчезло. Любопытно, что увидел Фукуо Омура в последнюю минуту перед тем, как лит шился памяти? Только это, наверное, могло бы помочь ответить на вопрос, кто такой на самом деле Омура.
Куросима прикрыл глаза, и в голове его созрело твердое решение. Завтра он напишет заявление об отставке и воспользуется своим последним средством.
3
— Господин начальник! Я все обдумал и все-таки не могу согласиться с вашим решением о высылке Омуры как беженца, не имеющего подданства.
Выпалив это единым духом, Куросима положил на стол Итинари заявление об отставке.
— А это что? — вздрогнул Итинари и взял заявление. — Заявление об отставке? Согласен ты или не согласен с решением, а мы через японское отделение Красного Креста послали телеграмму Международному Красному Кресту. Если ты во что бы то ни стало хочешь уйти в отставку, это особый вопрос, но приостановить отправку Омуры уже невозможно.
— Но ведь время еще терпит, можно и отменить решение, — возразил Куросима.
— Нет, нельзя, так можно подорвать международное доверие к нашей стране, пострадает престиж нашего государства.
— Ну хорошо. Но я все же постараюсь принять свои меры. Есть у меня одна идея…
— Какие меры? — изменился в лице Итинари. — Что за идея?
Куросима смотрел на черневшее за спиной начальника окно. В помещениях уже с утра скапливался отвратительный запах сероводорода. Со вчерашнего дня не переставая лил дождь. Если ливень не прекратится, он, чего доброго, смоет все. И то, что внутри ветхого здания лагеря, и то, что снаружи.
Куросима перевел спокойный взгляд с окна на возбужденное лицо начальника.
— Вы, надеюсь, помните, — сказал он, — что в самом начале мы опубликовали об Омуре заметку в газете. — Он тоже стал волноваться. — Я обойду все газеты и сообщу им новые факты… Я сообщу, что с человеком, утратившим память, поступили, как с лицом, не имеющим подданства, и изгнали из Японии. Это ведь все равно что похоронить заживо. Это равносильно убийству. Нет, хуже. Завтра же это сообщение украсит газетные полосы.
— Так вот что ты задумал?! — закричал Итинари, кладя трясущиеся руки на стол. — Черт знает что! С тех пор как появился этот Омура, все словно с ума посходили. Ефрейтор Соратани, погнавшись за славой, в нарушение всех правил и норм занялся частным сыском. А ты… ты вступил на путь предательства. Но вот что! Если ты не откажешься от своего намерения, мы сделаем так, что никто тебя слушать не станет. Мы тебя отстраним от работы в дисциплинарном порядке. Ты станешь ничем, обиженным одиночкой. Какая газета тебе тогда поверит?!
— Ничего, — снова спокойно возразил Куросима, холодно глядя в лицо Итинари, все более тревожное. — Я предъявлю доказательства. А увольнение послужит лишь подтверждением моей правоты.
— Ладно, — сказал Итинари, видно тоже приняв решение. — Делом Омуры от начала до конца занимался начальник лагеря, и он принимал решение. Поэтому я сначала с ним посоветуюсь… А ты подожди здесь. И немного поостынь. Если понадобишься, вызовем.
Итинари поднялся и, стуча каблуками, вышел.
Куросима стоял с гордо поднятой головой. Сознание победы переполняло его. Начальник отделения, который только что готов был рвать и метать, не выдержал атаки и, поджав хвост, побежал за указаниями к начальнику лагеря. Наконец удалось припереть к стенке труса и перестраховщика!
Сотрудники за столами притихли. Не произнося ни слова, все с нетерпением ждали исхода дела. Итинари все не было. Куросима вслушивался в шум нестихавшего ливня.
Вдруг в комнату вбежал надзиратель и направился прямо к столу начальника отделения.
— Где начальник? — тревожно спросил он Куросиму.
— Его нет. А что?
— Я услышал странные звуки, — начал рассказывать надзиратель, — потом заглянул, а у Омуры такой чудной вид!.. Начальник приказал, если что случится, сразу доложить…
Это был надзиратель, который следил из коридора за Омурой, находившимся в больничной палате. Куросиму уже полностью освободили от наблюдения за Омурой.
— Куросима-кун… я схожу посмотрю, что там, — поднялся со своего места поручик Такума.
— Нет, разрешите уж мне, — проговорил Куросима и опрометью выбежал из комнаты.
— Похоже на ту историю с кореянкой, которая полгода назад чуть не наложила на себя руки, — сказал сотрудник, сидевший поближе к входу.
— Да, Куросима-сан тогда сразу почувствовал недоброе и вовремя подоспел, — отозвался другой.
У самой палаты Куросима услышал словно слабый стон.
Но нет, это был не стон. Куросима резко толкнул дверь. Омура лежал на кровати навзничь, молитвенно сложив ладони на груди, и что-то бормотал. Лицо было облеплено грязью, так что не было видно ни носа, ни глаз, и серая жижа стекала на грудь.
Куросима почти сразу понял, что падает размокшая от дождя штукатурка. Омура бормотал, но в голосе чувствовалась удивительная сила и глубина. «А что, если…» — промелькнуло в голове Куросимы.
— Омура! Омура! Что с тобой? — крикнул Куросима, подбегая к кровати.
Омура, все бормоча, приподнялся на постели и снова молитвенно сложил ладони. Голос становился все звучней и отчетливей. Но говорил он не по-японски. По-видимому, он читал сутры на санскрите. «Наверное, он все-таки не японец», — подумал Куросима и, схватив Омуру за плечи, стал его трясти, как бы желая привести в чувство.
— Омура! — закричал он. — Фукуо Омура! К тебе вернулась память! Ты вспомнил все?!
И вдруг Омура замолчал. Он медленно поднял руки к лицу и начал стирать с него грязь. Постепенно очистились глаза, нос, губы — все лицо. Рассматривая мокрую штукатурку в своих руках, Омура весь дрожал.
Наконец он взял со спинки кровати полотенце и вытер лицо. Взгляд его сейчас был не рассеянным и беспомощным, как обычно, а сосредоточенным, пристальным и вместе с тем удивительно мягким. Он тщательно осмотрел полотенце, каждое пятнышко. И вдруг заговорил на хорошем, правильном японском языке:
— Нет, это не человеческая кровь. На мое лицо вывалились человеческие внутренности, и все оно было залито теплой кровью. С той минуты я и забыл свое прошлое…
Тут растерялся Куросима. Что же произошло? Мокрая штукатурка, внезапно обвалившаяся на лицо Омуры, заставила его вспомнить о трагической истории и вернула ему память?.. И он вдруг вспомнил прошлое и забытый родной язык?.. Похоже на чудо!
Не помня себя от радости, Куросима снова схватил Омуру за плечи и закричал:
— Это прекрасно, Омура! Это прекрасно! — Из глаз Куросимы потекли слезы.
— Я вам очень обязан, Куросима-сан, — с чувством проговорил Омура. — Спасибо вам за все… Я сознавал все, что со мной происходило… Но я был в подавленном состоянии, все застилал туман. Я не говорил по-японски и не был даже уверен в том, что я японец.
— Но на самом деле ведь вы японец?
— Конечно, — ответил Омура. — Я был одет в желтую рясу. Я был студентом буддийского духовного училища, и меня послали на практику в Таиланд. Настоящее мое имя Сигэмицу Симоэ.
— Вот как? Значит, вы не Фукуо Омура?
Если это бывший японский военнослужащий, ему, по меньшей мере, должно быть лет под сорок. Но это безвозрастное лицо явно принадлежало человеку молодому, которому никак не больше тридцати. Он вполне мог быть студентом, посланным за границу.
То, что рассказал о себе Сигэмицу Симоэ, было поистине необычайно.
— За год до окончания духовного училища я подал заявление с просьбой послать меня на практику в Таиланд и уехал туда. Срок пребывания за границей кончился, но на родину я не вернулся. Почему? Об этом после… Я решил стать странствующим монахом и обойти всю Юго-Восточную Азию. Начал я с Лаоса. Шли слухи, что там разгорается гражданская война, и потому меня особенно туда влекло: я мог молиться за мир. По шоссе номер тринадцать я прошел от Вьентяна через бывшее королевство Луанг-Прабанг и достиг провинции Хоаконг, граничащей с Бирмой и Китаем. На обратном пути я познакомился с двумя путниками, и мы пошли вместе. Это и определило мою судьбу…
Сигэмицу Симоэ вздохнул и продолжал:
—- Один из моих спутников оказался японцем, второй — китайцем. По первому впечатлению оба занимались тайной торговлей опиумом и прибыли из Бангкока. В глубине провинции Хоаконг, на плоскогорье, обитает малочисленное племя мео, занимающееся тайным выращиванием мака… В Таиланде разрешается курить опиум только лицам, зарегистрированным правительственными органами. А вообще производство и продажа опиума запрещены. В Хоаконге подвизаются люди, подобные моим спутникам. Из мака в Бангкоке изготовляют морфин и контрабандой посылают в разные страны… Что касается японца, он был птицей другого полета. На первых порах он почему-то даже не хотел со мной говорить по-японски. Как выяснилось позднее, это был в прошлом японский военный, оставшийся в Таиланде и работавший в американской разведке. Он рассказал, что поддерживает связь с остатками гоминдановской армии на границе и разведывает позиции объединенных войск Патет-Лао и капитана Конг Ле. Он предупредил меня, чтобы я ничего не говорил китайцу. Я хорошо овладел китайским еще в духовном училище, потом в Бангкоке с полгода жил в китайской семье и научился говорить по-китайски почти как китаец. Я осуждал этого японца за его работу на войну, и всю дорогу мы с ним ожесточенно спорили…
— Этого-то японца, наверное, и звали Фукуо Омура, — не сдержав любопытства, спросил Куросима.
— Да. Вспомнив все, я понимаю, что мой китайский попутчик после гибели Фукуо Омуры присвоил мне его имя. Почему — не знаю. Возможно, просто потому, что я тоже японец. А может быть, он предполагал, что, если я вернусь на родину под его именем, его родные догадаются о его судьбе и станут молиться за упокой его души… Впрочем, я не очень уверен в том, что это его настоящее имя. В Таиланде сколько угодно таких японцев, и у всех вымышленные имена. Во всяком случае, на родине их считают погибшими.
— Вам не приходилось как-нибудь слышать фамилию Угаи? — снова задал вопрос Куросима.
— Нет, не слыхал… Из Луанг-Прабанга мы направились в Сарапукун. Когда мы дошли до развилки шоссе номер семь, японец вдруг предложил нам повернуть к Долине кувшинов для разведки. По его сведениям, там находилась опорная база капитана Конг Ле. Мы с китайцем не согласились. Тогда японец направил на нас пистолет и вынудил следовать за ним. Будь я один, я мог бы свободно направиться, ничем не рискуя, в Долину кувшинов. Потому что солдаты Конг Ле буддийским священникам никакого зла не причиняли.
— Однажды во сне вы произнесли по-японски такую фразу: «Виднеется Долина кувшинов», — вставил Куросима.
— В самом деле?.. Японец тот погиб ужасной смертью. Произошло это, когда мы пытались пробраться через линию охранения в холмистой местности перед самой долиной. Мы, разумеется, не знали, где расположены сторожевые посты частей капитана Конг Ле, и, приспосабливаясь к местности, ползком продвигались вперед… Японец полз впереди. Раздался взрыв. Японец наскочил на мину, и его подбросило вверх. Вне себя от ужаса, я подполз к нему, чтоб оказать помощь. И тут он, едва держась на ногах, поднялся. Весь в кровавых лохмотьях, он походил на страшный призрак. Перевернувшись на спину, я испуганно смотрел на него. А он, крепко сжимая обеими руками живот, стоял над самой моей головой. И вдруг как подкошенный рухнул на меня, и все внутренности, выпавшие из его разорванного живота, — и желудок, и печень, и кишки — все вместе с кровью залепило мне лицо…
Вспоминая ту страшную минуту, Сигэмицу Симоэ закрыл лицо руками и задрожал всем телом. Достаточно было представить себе разыгравшуюся сцену, чтобы содрогнуться от ужаса, и Куросима, словно онемев, молча смотрел на конвульсии Симоэ.
— …Я потерял сознание, — продолжал Симоэ, — и, очнувшись, не мог вспомнить, кто я такой, и совершенно забыл японский язык. Когда я пришел в себя, я лежал в телеге, запряженной волами. Рядом со мной был мой спаситель… Когда вы, кажется, дней пять назад возили меня в больницу «Кэммин» и врач стал меня расспрашивать, я стал кое-что припоминать и разнервничался… Вот я и начал вам рассказывать кое-что о том, что со мной потом приключилось.
Рассказ Симоэ затянулся, между тем нужно было спешить, чтоб все закончить до прихода Итинари, который мог вернуться с минуту на минуту.
— Симоэ-сан! — обратился к нему Куросима. — Вас хотят отправить в Бразилию как беженца, не имеющего подданства. Тут не просто ошибка, не печальное недоразумение. Боюсь, что за этим скрывается серьезная интрига. Резидентура американской военной разведки в Японии, связанная с американскими секретными органами в Таиланде, принимает вас за погибшего Фукуо Омуру. Этому человеку известны важные тайны, и они решили, пока к нему не вернулась память, заживо его похоронить, выдворив из Японии. И вы можете стать жертвой этого заговора… Я прилагаю все усилия к тому, чтобы этого не допустить. Но и вы тоже должны немедленно заявить протест.
— Об отправке в Бразилию, — сказал Симоэ, — я узнал от вчерашнего дежурного надзирателя. Скажите, а в Бразилии я получу подданство?
— Разумеется.
— Вот и прекрасно. В таком случае я могу спокойно покинуть Японию как человек без подданства.
Неожиданный ответ Симоэ поразил Куросиму, он растерянно проговорил:
— Но позвольте… как же так?.. Почему?..
— Как только ко мне вернулась память, я подумал об ожидающей меня участи и твердо решил уехать.
— Я… я не понимаю! — хриплым от волнения голосом, произнес Куросима.
— Я вам очень обязан, Куросима-сан, и, конечно, виноват перед вами… Но однажды я уже пережил смерть. Это было в Долине кувшинов. Пусть все так и останется. Мне все равно. Чтобы вам лучше понять меня, я, пожалуй, расскажу, почему я после практики не вернулся из Таиланда и отправился в странствие… Мои родители погибли во время войны, и я остался круглым сиротой. Один на всем белом свете. Я оказался в сиротском приюте при буддийском храме. Начальником приюта был настоятель храма. Я обнаружил некоторые способности к учению, и он определил меня в духовное училище. Я много занимался и довольно рано наметил себе дорогу в жизни. Рассуждал я так: я не могу разделить судьбу своих родителей, погибших во время войны, и многочисленных японцев, и людей во всем мире, которым война причинила неисчислимые бедствия. Зато я могу стать буддийским священником, чтобы помогать им, врачевать их душевные раны и заботиться о спасении их душ. Вы понимаете?..
— Нет, не понимаю, — снова пробормотал Куросима.
— Как вам известно, все буддийские священники сторонники мира. И единственное мое желание — в меру своих сил служить делу мира. Я не вернулся в Японию и отправился в странствие по Юго-Восточной Азии именно потому, что там в разных местах шла война. Вам может показаться смешным мое страстное желание стать нищенствующим монахом, проповедующим мир. Но меня война сделала круглым сиротой, и мне остался этот единственный путь борьбы с войной… И раз мне предлагают ехать в Бразилию, я готов ехать в Бразилию. В Японии меня ничто не удерживает. У меня нет здесь ни одного кровного родственника. В Бразилии сейчас, кажется, нет войны. Но и там есть страдающие люди и есть враги мира. И я буду счастлив, если смогу там распространять буддийское учение…
— Что ж, дело неплохое, — сказал Куросима. Он решил, что не стоит пускаться в беспредметный спор, и все же добавил: — Но вам не кажется, что, безропотно приемля муки и страдания, причиняемые людям, вы этим лишь содействуете насилию?
— Нет, не думаю!.. Я ни к кому не питаю ненависти. Фукуо Омура тоже несчастная жертва войны. И если я должен сейчас покинуть родину вместо него, я охотно иду на это. Куросима-сан! Не говорите никому, что у меня восстановилась память, и пусть все идет своим чередом. Пожалуйста, пообещайте мне это. Очень прошу.
Молитвенно сложив ладони, Симоэ снова начал читать сутры.
Тут дверь с шумом распахнулась, и в палату влетел Итинари. С минуту он удивленно смотрел на Куросиму, сидевшего возле кровати Симоэ, затем резко сказал:
— Не забывай, что никакого касательства к Фукуо Омуре ты больше не имеешь. Но прежде всего ответь, отказываешься ты от своего намерения или нет?
Пошатываясь, точно пьяный, Куросима поднялся со стула и ответил:
— Я решительно не согласен с приказом. Но… отправляйте этого человека в Бразилию. Я мешать не стану.