Комната… Портреты на стенах,
А на ширме веера и шали.
И была одна из лучших встреч,
Но ее словами не обрамить,
Суждено до смерти мне беречь
Медвежонка, данного на память.
Вылитый а пузырчатом стекле,
Зеленее, чем лесная хвоя,
Он сидит на письменном столе,
Коротая вечера со мною.
И прижился к нам второй дружок,
Но не для забав, не для потехи,
А на счастье маленький божок
В вологодском вырезан орехе.
Гладила его зимой пурга,
Стал он как из белого коралла.
Этот добрый гений очага
Мне подарен девушкой с Урала.
Третий мой товарищ – та свирель,
Что извечно спутница поэта.
Из каких она пришла земель?
Что в нее, черешневую, впето?
Пел Шевченко, пели кобзари,
Наклонялись ивы над прудами.
Ты гори, заря моя, гори,
Проходи вишневыми садами,
Говори со мною, говори
Соловьиным голосом свирели…
В этот час ночные фонари
Над Невой еще вчера горели…
В этот час проспект Петровский тих,
Снег лежит коврами белой пены,
Но цепочкой след шагов моих
Прямо к Дому ветеранов сцены.
От ворот направо – поворот,
И тропинка вытоптана змейкой.
Там лежит в земле который год
Та, что называлась Чародейкой.
А над ней к концу крадется век,
В северных цветах, во льду хрустальном…
Савина! Шесть букв. Три слога…
Снег
Занавесом реет театральным…
Реет снег в окне пустом моем,
Шелестя, баюкая и бредя.
Пой, моя свирель! Споем вдвоем
Песню для стеклянного медведя:
– «Жил да был…»
И я жила-была…
Память не бледнее, не короче.
Там на белый город ночь легла.
Там постель моя готова к Ночи.
– Много мы в мире видели
(Где не перебывали!):
Розовый лотос Индии,
Альпы и Гималаи,
Башни, соборы, глетчеры…
Древний и вечно новый,
Рим выходил навстречу нам,
Бронзовый и лиловый…
Стрелой от берега к берегу
Чудо железобетона:
В ожерельях огней Америка
Укачала мост Вашингтона…
Путь наш цветными нитями
По земному шару струится…
Но почему молчите вы?
Что вам ночами снится?..
– Я знала мостик бревенчатый
В речном стрекозином блеске,
И ландыши, как бубенчики,
В березовом перелеске.
Я знала поля безбрежные
С волнистою желтою рожью,
Пустые дороги снежные
И снежное бездорожье…
Там лед скрипел под полозьями
В бескрайной степи туманной…
– Мы помним созвездья гроздьями
Над пальмовою Гаваной,
Когда мексиканской осенью
Не водо-, а звездопады.
Вы видели эти россыпи,
Сверкания и каскады?..
– Многие звезды помню я,
Но для чего мы спорим?
Нет в небесах огромнее
Звезд, чем над Черным морем…
– Что вас хватает за душу
В скромном таком наброске?
Степи, туман да ландыши?
Мостики да березки?
– А то, что глубь черноземная,
Наши моря и суши
Вскормили собою скромные,
Большие русские души,
И только под теми звездами,
Без ходульных речей о чуде,
Чудесные люди созданы –
Русские люди!
Я сжилась с березой, как с родной.
Не в Москве она растет, а в Берне.
От нее прохладен летний зной,
Золотисто-зелен час вечерний,
А когда спускается туман,
Вся она плывет, в тумане рея,
Будто оживает Левитан
В зимней Третьяковской галерее…
Но сейчас, вернувшись из Москвы,
С русским снегом в волосах и в платье,
Не могу иначе, как на «вы»,
Дерево знакомое назвать я:
– Здравствуйте, береза… Добрый день
(Только добрый ли? Кто мне ответит?) –
От березы на лужайке тень,
И ее раскачивает ветер.
Дай мне снова видеть край далекий,
Купола бревенчатых церквей
И зарю румяную, как щеки
Сероглазой матери моей.
Дай лицом прильнуть к твоим колосьям
В час, когда над полем гаснет день
И гармони спорят с лаем песьим
У околиц сонных деревень.
Дай почувствовать твой дождь и сырость,
Грусть твоих курящихся болот,
Дай погладить гриб, что за ночь вырос,
И цветок, что к вечеру умрет.
Бродят вдалеке глухие грозы,
Теплым ветром вздрагивает ночь.
Так встречает Мать, смеясь сквозь слезы,
Навсегда вернувшуюся дочь.
Лебедь плыл, как белая гондола,
Рядом с ним внизу плыла звезда,
И деревья наклонились долу,
В черный оникс тихого пруда.
Первый ветер вестью о рассвете
Пробежал по листьям и затих.
О далеком говоря поэте,
За стихом мы вспоминали стих.
А когда вода порозовела
И запахло травами остро,
Лебедь Эренбурга, лунно-белый,
Уплывая, обронил перо.
Лес Булонский веет Летним садом
И Невою каждую весну.
Но из всех в ту ночь стоявших рядом
Выбрала заря меня одну:
Доплеснули дрогнувшие воды
Белое перо к моим ногам,
Чтобы я несла его сквозь годы
И вернула невским берегам.
I
Панорамой развернуты черной,
Громоздятся в тумане хребты,
И обвал рассыпается горный,
Прогремев с ледяной высоты.
И опять тишина замирает,
Не спеша собирает грозу,
И орлиные тени витают
Внизу.
Странно видеть орлиные тени,
Наклоняясь в бездонный провал,
Но спускаются в пропасть ступени
Облаков и оскаленных скал.
А совсем далеко, на вершине,
Первым отзвуком грома звуча,
Нерушимо стоят и поныне
Два меча.
И славянская вязь между ними –
Позолоту не смыли дожди –
Начертала бессмертное имя
На бессмертной гранитной груди
Как торжественно: «Генералиссимус»
И «фельдмаршал»… И грома раскат…
Над пустыми альпийскими высями
Черногривые тучи летят…
II
Сен-Готард в свинцовой тонет мгле.
Слава одиночеству суровому!
Чьей рукою врублено в скале:
«Доблестным сподвижникам Суворова»?
В головокружительную высь,
Где веками горы не источены,
По тропинке козьей поднимись,
По следам неведомого зодчего.
Кем он был, когда перед лицом
Вечности по русскому обычаю
Молотом чеканил и резцом
Памятник солдатскому величию?
Осыпались из-под ног пласты
В пропасть между острыми уступами,
Может быть, он слышал, как и ты,
Хруст костей и хруст колес над трупами?
Может быть, и для него гора,
Сотрясаясь грохотом и градами,
Повторяла русское «ура»
В перекличке грома с водопадами?!
В том доме не бывала я
И все-таки была.
Из сада травку малую
На счастье не брала,
Но почему приснилось мне,
Что тонкий стебелек,
Как знак высокой милости,
В стихи закладкой лег?
Я помню осень ржавую,
Всю в пепле и золе,
И голову курчавую,
И свечи над «Полтавою»,
Раскрытой на столе.
Я помню шлафрок вышитый
И руку с чубуком,
И не впервые слышу я,
Как шепчет старый дом,
Как в затаенном шепоте
Рождаются слова…
Над свечкой струйка копоти
Колеблется едва.
И каждый раз по-новому,
До самых недр души,
Я памятью взволнована
В михайловской глуши,
Где ворожит безмолвная
Перед ночным окном
Арина Родионовна,
Жужжа веретеном.
Ползет снежинка талая
Вдоль темного стекла…
В том доме не бывала я,
Но знаю, что была.
Об участи горестной женской
Поэт не один говорил
Стихами… Но хватит ли сил
О Вике писать Оболенской?
Для пламенных ликов святых
Без вычурных иконостасов,
Для подвига женщин таких