Работать для нее и жить… –
Молчанье. Шелестят бумаги,
И много лиц, и много рук,
И свастика на красном флаге
Как черный крючится паук.
Течет допроса часть вторая.
Так каждый божий день, с утра.
В немытых стеклах догорая,
Уныло гаснут вечера,
И скучно всем, и все устали,
Ломает писарь карандаш…
Какой бы пыткой ни пытали,
Ты не продашь и не предашь!
И каждый божий день сначала:
Пустые, мутные глаза,
Усов белесое мочало,
В тяжелом перстне – бирюза,
И в опостылевшей забаве
Вопрос, сулящий столько бед:
– Где взял оружие?
– В канаве.
– Как звать сообщников?
– Их нет.
Он устал проходить этапы:
Из тюрьмы – в подвалы гестапо.
Из гестапо – в военный суд,
Из суда…
Но уже не в силах
Помнить сеть канцелярий стылых
И, не зная, куда ведут,
Он дверей не считал. За ними,
Утонув в папиросном дыме,
Первый следователь, второй,
Третий, пятый… Бутылки рома…
И давно наизусть знакомо
То, что стало в веках игрой
Кошек с мышью… Так дни за днями.
Но Кирилл с каждым днем упрямей,
С каждым шагом себе верней.
– Ты подумай, мальчик, о маме,
Что ты делаешь, мальчик, с ней!
Ты ее пожалей, не мучай.
Для тебя это лучший случай:
В нашей армии место есть… –
Он сказал:
— У меня есть честь. —
Был начальник высокий, статный,
С головою античных статуй,
С белокурой шапкой волос.
Нежным голосом, слаще меда,
Говорил: — За дверьми свобода,
А ценой – ответ на вопрос.
Скажешь «да» – и в рядах «эсэсов»,
Вместе с нами спасать от бесов
Будешь родину, как солдат,
Как садовник гнилые листья
Выметает, любовно чистя
Дорогой прадедовский сад.
Не упрямься упрямством детским!
Хочешь воином стать немецким?
В каждом деле труден почин. –
Помолчав, прибавил любезно:
– Заработаешь крест железный,
Лейтенанта получишь чин…
Первый следователь, усатый,
Говорит: – Скоро час десятый,
Незаметно крадется ночь.
Отдыхать могут даже наци.
Возражать на бред декламаций –
Это в ступе воду толочь. –
И сказал начальник с усмешкой:
– Продолжай. С допросом не мешкай,
Перещупай по всем статьям.
Чересчур этот парень пылкий!
Вот как ляжет с пулей в затылке
В самой дальней из свальных ям,
А не в яме, так с кандалами
Пусть в карьерах ломает камни, —
Чтоб построить нам путь в Москву!
– Отвечай подобру-поздорову, —
Убеждает допросчик снова.
Отвечает: – Пока живу,
Не слабеет данное слово,
И со мной умереть готово
Нерушимое слово «нет».
Грузовик слепым бегемотом
Подползает к черным воротам.
Это вечер или рассвет?..
Это вечер судьбы короткой.
За оконной ржавой решеткой
Жизнь кивнула ему, простясь.
В монотонном гуле машины
Шелестели, шуршали шины,
Рассекая ливень и грязь.
Жить осталось ему недолго, –
Только где-то синеет Волга.
И на Спасской башне звезда
Полыхает розовым жаром…
– Может быть, когда буду старым…
Может быть, никогда, никогда?..
Радищеву ли бояться?
Но с отчаянной болью снятся
Нева и Москва-река,
А навстречу дожди косые,
И сквозь слезы плывет Россия
Мимо черного грузовика.
Тянет ливень тугие струны…
От Парижа до Зонненбрунне
Ничего, кроме серой мглы.
И всё время рядом другое:
Бубенец звенит под дугою
Или звякают кандалы?
Возвращается ветер на круги:
В российской разгульной вьюге,
Колыхаясь, тонул возок,
Ноги кутала полость козья,
Шелестели, шуршали полозья,
И блестел слюдяной глазок,
А кругом только ветер вольный
Да полей невидимых ширь.
Бородатый, в шубе нагольной,
Отъезжал от Первопрестольной
Александр Радищев в Сибирь.
Фельдъегерь обмерзшим глазом
Читал бумагу с приказом,
Обрастая снежной корой.
Разметанной тенью птицы
Чернела внизу страницы
Подпись императрицы
Екатерины Второй.
Слишком много о ссылке мы знаем,
Слишком многим знакома тюрьма.
Мы о них неохотно читаем
И не сходим, как прежде, с ума.
Скоро время смягчит и обточит
Нашу память, скользящую вниз,
Но сегодня читатель не хочет
Ни цепей, ни соломы, ни крыс.
Пусть сомкнётся в рассказе негромком
Нам Россией завещанный круг,
Чтобы предок гордился потомком,
Чтобы верен был прадеду внук.
По лицу земли,
В вековой пыли,
Там, где ветра гудит тетива,
Как степные львы,
Проходили вы,
Печенеги, литва, татарва.
То не волчий вой
Над рекой Москвой –
День и ночь раздается набат,
Плещут звонницы;
Мчатся конницы
От кремлевских ворот на Арбат…
Вновь горит земля,
На стене Кремля
Корсиканца качается тень,
Вновь над пашнями,
Рвами, башнями
Нависает удушливый день…
Годы вдаль идут,
Громче шум и гуд,
На границах скрестились мечи.
На сто верст кругом
Слышен танков гром
И железный полет саранчи.
Черных ядер град
И ручных гранат
Пересвист, перекличка в дыму,
В небе матовом,
Над Саратовом,
И под солнцем в спаленном Крыму…
Вы всё вынесли,
Крепко выросли.
Не склонили старинных знамен!
Славой братскою,
Сталинградскою,
Необъятный простор осенен…
И перестуком, от стены к стене,
В зловонной клетке – темном Зонненбрунне,
Бежала весть о яростном кануне:
Конец войне! Германия в огне!
Незримые гудели самолеты,
И знали все: из орудийной мглы,
В завесе, застилающей высоты.
Летят степные сизые орлы.
Пока прожектор шарит в облаках,
Нащупывая путь в бездонном небе,
Пьянеет смерть, и мечется впотьмах
И, пьяная, вслепую мечет жребий…
Несется песня… Поздно ей внимать,
Она всё отдаленнее и туше…
Ее в Париже напевала мать –
Про сизого орла и про Катюшу…
Что знаем мы? Что будем знать о том,
Когда и как ударил час зловещий?
Над камерой Радищева крестом
Зачеркнут номер, и выносят вещи,
Чтобы тупой лопатой кинуть в печь
Тетрадь стихов с другим тюремным хламом.
Какая память сможет всех сберечь?
Кто счет ведет всем безыменным ямам?
В Германии был выведен в расход
Сержант французского Сопротивленья,
Наш русский мальчик…
Месяц, день и год,
Названье лагеря… Потом – забвенье…
А в это время из родных долин,
Где грай вороний раздавался раньше,
«Калоша» в обессиленный Берлин
Былинною вступала великаншей.
Ночь давно поругана людьми,
Ночь ушла из неба городского,
А его прожгли насквозь и снова
Полосуют вширь и вдоль плетьми.
Щупальца прожекторов упорно
Шарят в том, что было темнотой,
И во мгле кроваво-золотой
Ночь поэтов кончилась позорно.
Как ей уцелеть, куда спастись,
Навсегда скатились с небосклона,
Где ослепли звезды от неона,
Где огнями затопили высь.
Но когда сойдет, дыша прохладой.
Час покоя к городским садам,
Вспомни: ночь заночевала там,
Хоронясь за каменной оградой.
Ночь теперь в забвенье, в тишине…
Загляни в бассейн, кусты раздвинув:
Вот она, средь бронзовых дельфинов,
Черная, лежит на черном дне.
Птичка была невеличка,
С наперсток. Еле видна.
Я не знаю, какая кличка
Этой птичке людьми дана.
Боясь разбудить земную
Зелено-синюю сонь,
Рассвет подошел вплотную,
Но придержал огонь.
Вот тут-то она и слетела,
Падучей звездой мелькнув,
Одна в целом мире пела,
Раскрыла крошечный клюв.
Одна на земле туманной,
Одна в пустыне небес,
Брала на флейте стеклянной
Серебряный фа-диез.
И черные голые сучья
В моем раскрытом окне
Тянулись ко мне, как созвучья,
Сложившиеся во сне.
Январский снег кружился тихо…
В тумане тюлевых гардин
Качала белая шутиха
На черной палке апельсин.
Легла оранжевая долька
На старый книжный переплет,
А в целом мире были только
Зима, печаль, фонарь и лед.
Но есть ли что на свете проще
Воображенья?.. Полдень, зной
И апельсиновые рощи
Над средиземною волной,
Среди зубчатых скал – заливы,
Звон мандолины, плеск весла,
И на холме, в тени оливы,
Ленивый бубенец осла –
В свободном творческом размахе
Ко мне слетели с высоты…
А за окном, как черепахи,
Ползли продрогшие зонты…