И пахнут водоросли йодом.
К снегам полярным, к тишине,
К покою бледных очертаний,
И стали часто сниться мне
Разливы северных сияний.
Когда-нибудь я всё раздам
И, подарив поклон прощальный
Спокойно прожитым годам,
Услышу зов дороги дальней.
Путь расчищая впереди,
Промчится ветер на откосах,
И я уйду, прижав к груди
Давно предчувствованный посох.
Как расскажу, как передам бумаге
Простым пером весь хмель дорожной фляги.
Тревожный ветер, золотой закат.
Трав аромат, и рваный плащ бродяги,
И плеск морей, которым дух мой рад?
Над желтою водой Баб Эль Мандеба,
Над Мексикой, единственное небо
Раскинулось ликующим шатром,
И с севера на юг земля кругом –
Как отчий дом с амбаром, полным хлеба.
О страшные слова – очаг, уют,
Часы в углу, которые пробьют
И завтра, как вчера, одно и то же!
Бежать от них, пока в крови поют
Все звуки волн и предрассветной дрожи!
Я, может быть, не женщина, – пират,
С тайфуном в лад вздыхающий Синдбад
О берегах и странах без названья?
Но лучший сон мой: гибнущий фрегат
У острова последнего желанья.
Там страшно жить. Там месяца осколок,
Рогами вниз, стремится в океан,
Там кактусы – подушки для иголок
Гигантов. Там и день и ночь вулкан
Готовит смерть, дрожа глухою дрожью,
И демоны летят к его подножью
Купаться в лаве.
Как спасти любовь,
Как память уберечь от вихрей пепла,
Когда душа давным-давно ослепла
И в жилах стала течь иная кровь,
Отравленная дымом марихуаны?
Когда-то, в прошлом, промелькнули страны
Отрадные, и в сердце этих стран
Любовь осталась жить…
А ночь всё глуше,
Вполнеба – зарево… Дрожит вулкан…
Спаси, Господь, потерянные души.
У кого бессонница,
У кого любовница,
А кому всё помнится
Боевая конница,
А у тех по комнате
Мысли, что паломницы
Черные и белые,
Бродят до зари.
Молится
И мается
Род людской.
Это называется –
Ночь. Покой.
Если ночью глухою, вьюжной,
Умирает чужой, ненужный,
Незнакомый, от страшной чумы, –
Ты не бойся заразы, тьмы,
Бездны, гибели.
Выйди просто,
Помоги ему. До погоста,
Если нет родных, проводи,
А потом сторонкой уйди,
От прохожих лицо скрывая.
И не думай, что стоишь рая.
Я стояла на лестнице в маленьком храме,
Выводя на стене позолоту крыла.
А на небе заря с огневыми краями
В этот вечер особенно светлой была.
Были образы в сердце едва уловимы,
Словно память о чем-то угасшем в веках.
Вырастали на белой стене херувимы,
Зарождались кометы в густых облаках.
Я была так слаба, так мала перед ними,
И печально звучал мой беспомощный зов:
Как могу я создать вас руками моими,
Голубиное небо и Бог Саваоф?
Где мне взять дерзновенные краски для славы?
Как зажечь у престола разливы огня?
Тихо двери раскрылись. Старик величавый
Подошел и спокойно взглянул на меня.
Был он в длинной одежде и темном берете,
И душа догадалась, почувствовав взгляд,
Что к таким прибегают с улыбкою дети,
И святые приходят, и птицы летят.
Он взглянул на рисунок простой и нехитрый,
И от старческих глаз засияла стена,
Словно ангелы пели над бедной палитрой,
Зажигая на ней, как лампады, тона.
О, побудьте со мною! Я вами крылата,
Подождите тушить этот сказочный свет.
Я боюсь, он погаснет, уйдя без возврата,
Потому что во мне его нет.
Кто вы? Лик ваш задумчивый важен и светел,
От седин ваших отблеск, как дым голубой.
«Леонардо да Винчи, – он тихо ответил: –
Я останусь. Не бойся. Я буду – с тобой».
Может быть, в монастырской келье,
Где лампады всю ночь горят,
Суждено мне молитвы зелье
И бегинки скромный наряд,
Или вечером, в сумрак тяжкий,
Буду красться вдоль стен тюрьмы
В ярко-красном платке апашки,
Поджидая прохожих из тьмы?
Или там, в России далекой,
Где в полях сверкает покос,
Буду девушкой синеокой
С пышной лентой в золоте кос?
Может быть, я буду последней
Из последних рабынь земли
И пройду, тумана бесследней,
Пресмыкаясь как червь в пыли,
Всё равно. Только дай мне, Боже,
Снова жить на этой звезде,
Снова видеть солнечной дрожи
Золотые круги в воде,
Воздух поля, пахнущий мятой,
Розовеющий, смуглый восток
И вот этот маленький, смятый
Колесом телеги, цветок.
Я не вздрогну, не пожалуюсь,
Не заплачу.
Просто так: опущен занавес
Наудачу.
Чья рука меня разбила
И отставила?
В балагане есть и было
Всё без правила.
Вот и мрак чертоги кутает
Золотые.
Режиссер спешит и путает
Не впервые.
В новом действии появятся
На охоте
Королевич и красавица
В позолоте.
Дальний замок вспыхнет играми,
Бросят флаги
Над разрубленными тиграми
Из бумаги.
И, цветами разукрашены,
Два героя
Въедут в замок семибашенный
Над горою.
Я одна. Кулисы черные
В паутине.
Где плати мои узорные?
Веер синий?
Кто пришел? Кто тронул тесную
Эту дверцу?
Ах, в груди пружинка треснула, –
Верно – сердце?
Пусть судьба, служанка дряхлая,
Скуки ради,
Побредет сквозь утро чахлое
По эстраде,
Чтобы там усмешкой колкою
Рассмеяться,
Собирая пыль метелкою
С декораций.
Девочке в кимоно
Было семнадцать лет.
Где-то… Давно… давно…
В живых ее больше нет.
– Снег серебрил окно. –
Страшный летел дракон
На огненном рукаве.
Бабочку видел он
В вышитой гладью траве.
– Всё это – как сквозь сон. –
Слышится шаг вдали:
Счастье идет в ночи.
Руки, дрожа, зажгли
Бледный огонь свечи.
– Тени в снегу легли. –
Светлым, как день, был он.
Радостно с ним вдвоем.
Всё это – только сон…
Что рассказать о нем?
– Бабочку съел дракон.
Окно, квадратом врезанное в небо.
Белеет в темноте…
Ты настоящим в этой жизни не был,
И все твои слова – не те.
Но я, поняв безумные изломы
Тобой спаленных дней,
Жду одного: ты скоро будешь дома
В душе моей.
Пусть очень поздно. Перед смертью самой.
Всё было. – Всё прошло. –
Есть это небо за оконной рамой,
И от него – светло.
Мое окно останется неспящим:
Тебе, тебе помочь!
И ты придешь. Простым и настоящим,
Забросив маску в ночь.
Пойдем по улице в осенний сквер,
Дома сутулятся и воздух сер.
Ночь светит окнами над пеплом дней,
Мы бродим около чужих огней.
И жажды дальнего – в душе прибой…
Прощай, мой маленький… Господь с тобой
Не удержу тебя, но в эту ночь,
В глухую жуть ее, дай мне помочь
Всему тяжелому, что плачет в нас, –
Погладить голову, коснуться глаз,
Чтоб завтра весело ты вышел в путь…
Мой день? – Бог весть его. Меня – забудь.
Бессонница. Рассеянность. Табак.
Ночь напролет. И завтра будет так.
Какая-то ужасная напасть…
О, если бы хоть нежность или страсть.
Но не лежать и слушать тишину…
А кольца дыма медленно к окну
Плывут, плывут, и вновь рисует дым
Ненужное лицо с виском седым.
– Мне скучно, бес.
– Что делать, Фауст…
Мне скучно, бес. Встает рассвет,
И за окном привычный гомон.
В немытых стеклах день изломан
Над городом, где счастья нет.
Всё те же серые дома,
Скорбь прокаженного квартала,