Атлантических паучат!
Не вскарабкаться крабам слабым
На светящуюся дугу.
Чем помочь неумелым крабам,
Если я сама не могу
Ни подняться, ни перейти
По мосту, к своему былому?
Он лежал через речку к дому,
И вели к нему все пути.
Из березовых бревен, прост,
Шаток был деревенский мост…
Далеко расстилались леса
И седые поля овса.
В овсяных просторах земли
Васильки и маки цвели…
Гаснет радуга… Ни следа!
О мостах, что сломались, забудь…
Отсияв, превратилась вода
В однотонную серую муть.
Крабов нет. Из последних сил
Океан их всех погасил.
Чахнут водоросли от тоски,
В душной пыли сгорая.
Атлантические пески.
Пустота без конца, без края…
Лягушка в тинистом пруду
Соскучилась немало.
Хотела проглотить звезду
И не поймала.
Но был высок, широк прыжок, –
Теперь ей не вернуться
На тот постылый бережок,
Где комары толкутся,
Не окунуться в сонный пруд,
В его глухую темень.
Там караси внизу снуют,
Наверх подняться лень им…
И ночь прошла. Горит заря.
Куда ты, путь далекий?
Как два зеленых пузыря,
Надулись ветром щеки.
Лягушка прыг, лягушка скок,
Всю землю огибая.
Вдруг перед ней – простор, песок
И бездна голубая.
Голубизной ослеплена,
Пространством без предела,
На камень шлепнулась она
И вмиг окаменела.
К ней долетал глубинный шум
Из сине-голубого
И, вместе с ним, пришло на ум
Подслушанное слово.
Кто знает, сколько шалых слов,
Над прудом с карасями,
Порой бормочет рыболов,
Когда сидит часами
В зеленом обществе лягух,
Как будто спящих сладко?
Но у лягух оличный слух,
И память, и догадка.
В стоячий пруд, в росу, в туман,
В кувшинки на трясине
Упало слово «океан»,
И был он синий-синий,
Вот этот самый! Не узнать
Нельзя его, такого.
И повторяется опять
Подслушанное слово.
Туда уплыть и воду пить,
Да только в незнакомом
Опасно жить и гнезда вить,
Обзаводиться домом…
Заквакала, что было сил
(Ей показалось – спела!),
И кто-то из воды спросил:
Что за ква-ква? В чем дело?
И вот, над берегом взвилась,
Неведомо откуда,
Большая рыба – не карась,
А просто чудо-юдо,
Вся из литого серебра,
Не рыба – королева,
И плавники, как веера,
Раскрыла справа, слева.
Лягушка крякнула: – Ква-ква,
Ох, пересохло горло! –
И заболтала, чуть жива
От страха и восторга:
– Я вскачь пришла из темных стран.
Чего я жду от рыбы?
Про океан, про океан
Вы рассказать могли бы?
Как в океане?.. Там?.. У вас?.. –
А рыба и не знала.
Тараща на лягушку глаз,
Рассеянно сказала:
– Про океан?.. Какой такой?.. –
В прибой нырнула голубой
И под водой пропала.
Соломенная кукла
С колючею косичкой!
У этой куклы круглое
Соломенное личико.
Не платье, – просто лучики
От солнца и подсолнуха.
Такое платье лучше,
Чем из литого золота.
Ношу ее, баюкаю,
Ищу ей места в доме:
Куда деваться кукле
Украинской, соломенной?
А где-то жнивье желтое,
Щетинистые крыши…
Соломы шорох шелковый
Я столько лет не слышала..
Оксана ты, Оксана,
Глаза, как зерна карие!
Не тесно ли, не странно ли
Тебе и мне в Швейцарии!
Ты была кудрявым ангеленком,
Бегала по Млечному Пути
И упала вниз и, став ребенком,
Не умеешь Млечный Путь найти.
Это неприятно лишь вначале.
Присмотревшись, будешь понимать:
Прежде облака тебя качали,
А теперь укачивает мать.
Древний Киев у твоей кроватки
Стал на страже детства и готов
Снять, в поклоне, золотые шапки
Золотых, как солнце, куполов.
Заливается в ветвях каштана
Украинский, звонкий соловей.
Ты не бойся, маленькая Анна,
Жизни неожиданной своей.
Будет у тебя, в просторах здешних,
Намечаться новый звездный путь,
Много расцветет ромашек вешних,
Только ты о небе не забудь,
Только ввысь смотри и будь крылата,
Оставайся девочкою той,
Что играла запросто когда-то
С каждой пролетающей звездой.
Ангелятам наверху не странно
(Ведь для всех чудес своя пора),
Что, расставшись с ними, донна Анна
Родилась на берегу Днепра!
Снегом порошится
Белый свет кругом.
Снег метет лисица
Огненным хвостом.
Нечем поживиться,
Голодна с утра.
И слышит лисица
Наверху: «Кра-кра!»
Канавка-то Лебяжья,
Да нет лебедей…
А с крыши Эрмитажа
Прямо в ухо ей:
Кра-кра!
Кра-кра-кра!
– Что, лисица, скучно,
В басню бы назад…
Сыплет с черных сучьев
Белый снегопад.
Ворона и лисица
Решили помириться,
И пошли под ручку
Прямо в Летний сад.
Прямо в Летний сад,
К дедушке Крылову.
А тот замерз и спит,
Перинкою пуховой
До глаз прикрыт.
Обеды и победы,
То смотры, то парад.
Бывают мор и беды,
Но хуже их стократ
Буянов-декабристов
Неукротимый нрав.
Он вреден и неистов,
Вне правил и без прав…
Да есть еще тот пылкий
Арапа внук, пиит,
Опасный даже в ссылке…
А впрочем, он убит.
За ним – другому кара,
Хоть вовсе не плохи
Опального гусара
Кавказские стихи:
«В долине Дагестана…
Лежал в полдневный зной…
В груди дымилась рана…»
Но кто тому виной?
Промолвил, брови сдвинув
И поведя плечом:
Его убил Мартынов,
Но я-то тут при чем?
Жалеть? Щадить? Нелепость!
Враги сильны и злы.
Трон защищают крепость,
Сибирь и кандалы.
Так, может быть, и лучше
Дуэльной пули свист?
Был Лермонтов, поручик…
Был Пушкин, лицеист…
И это всё зовется
«Дворянство» и «оплот»!
Он горестно смеется,
Кривя надменный рот,
И в омуте зеркальном
Блуждает мутный взгляд…
А в дальнем зале бальном
Огни уже горят,
Горят, как над трясиной,
И он вольется в них…
На вате грудь. Лосины.
Туман в глазах пустых.
Овеян пылью, смугл и зол,
С губами, от жары сухими,
Восточный ветер к нам привел
Других, чтобы сразиться с ними.
Насторожившаяся тишь
Становится угрюмо-мрачной,
И Южный ветер, пьян и рыж,
Вступает гневно в бой кулачный.
Я ненавижу этих двух,
Обнявшихся в смертельной схватке,
Протяжный вой, угарный дух
И небо, собранное в складки.
Но вот, в деревьях трепеща
Студеным ливнем, хлынул третий,
В лохмотьях серого плаща
От Запада бегущий ветер.
Он должен двух других задуть
И разметать бессильным прахом,
Готовя Северному путь
Широким водяным размахом.
И тот идет. Он стар, суров,
Бронею льдов окован крепко…
Таким был явлен Саваоф
На фреске Феофана Грека.
Прислужник Западный прилег,
Готовясь к долгому ночлегу,
В ущелье гор, в олений лог,
Подставив грудь и плечи снегу.
Тогда настала тишина,
В которой драгоценным кладом
Лежат до срока семена,
И корни дремлют с ними рядом.
И в этой мудрой тишине,
Где вьюга мягко зазвенела,
Идет, идет в моем окне
Любимый ветер, снежно-белый.
Он обойдет мой дом вокруг
И тихо встанет у порога, –
Моих стихов судья и друг
С бесстрастными очами Бога.
Тот, кто взял на себя приказ
И принял позор, не дрогнув,
Разве не был в тысячу раз
Сильнее кротких и добрых.
«Ты пойдешь и предашь меня», –
Кто другой так властно прикажет?
А вдали – языки огня
От факелов римской стражи.
И готовы тридцать монет –
Символическая подачка…
Отрешиться?.. Спрятаться?..
Нет. Он пойдет. Ведь нельзя иначе.
Предательство, смертный грех,
Оправдания не находит…