В первом сне Верников опередил своего противника на несколько мгновений, выстрелил раньше – наган, которым был вооружен Верников, оказалось выдернуть из кобуры проще, чем маузер из деревянной коробки…
Во втором сне Верников также опередил человека в кожаной комиссарской фуражке, – опередил буквально на полдвижения, вскинул наган и нажал на спусковой крючок. От гулкого, вдребезги разнесшего ночную тишину выстрела он проснулся и уже до самого утра коротал время с открытыми глазами. Чувствовал себя плохо. Облегчение пришло лишь, когда в запыленное, давно не мытое окно начал проникать тусклый утренний свет.
В третий раз он также опередил кожаного человека… Одну штуку Верников понимал ясно: наступит момент, когда соперник опередит его и выстрелит первым. Этого момента Верников боялся.
1 января. Контрольно-следовая полоса. 1 час 30 мин. ночи
Пурга продолжала усиливаться. Вот с небесной верхотуры, разогнавшись издали, будто с огромной горы, с воем и грохотом принесся крутой снежный вал, хлобыстнулся о землю с такой силой, что под ногами у Корякова все задрожало. Лебеденко словно бы обо что-то споткнулся на бегу, остановился, а Найда, присев на задние лапы, испуганно взвыла.
– Вперед! – скомандовал Коряков. – Время терять нельзя! – Он всадился грудью в сугроб, в следующее мгновение застрял в нем, забарахтался отчаянно – показалось, что он увидел высунувшуюся из снега руку с согнутыми обмороженными пальцами, – при виде мертвой руки у него на мгновение остановилось сердце, – но это оказалась сбитая с ивы ветка и сердце заработало вновь.
– Что там? – прокричал сквозь гогот ветра Лебеденко.
Найда жалась к его ноге.
– Ничего. Показалось, что обнаружил зацепку… Ложная тревога, – Коряков подышал на пальцы, обтянутые перчаткой.
Детская привычка – дышать на варежку или перчатку, наивно веря, что рука после этого обязательно согреется.
– Что будем делать, товарищ лейтенант?
– Искать нарушителя! Искать и еще раз искать. Не дать ему уйти на ту сторону реки… Вообще до Суйфуна не допустить. Понятно, друг Петро?
– Так точно! – без всякой бодрости в голосе отозвался Лебеденко.
Через контрольно-следовую полосу стремительно несся поток снега – будто пенная вода перемахивала через камни, пузырилась, плевалась мыльными сгустками, шипела недобро, сшибала на пути разные земные неровности, заструги, запрессовывала выковырины… Не остановить этот поток, не преградить – любую заплотку свернет и утащит в опасные, глубокие завалы снега.
Глянул Коряков на контрольно-следовую полосу и отвернулся – ноздри мигом забило снегом, торчат в сопелках две тугие пробки, ни выковырнуть их, ни выколотить… А дышать нечем. Так и в жизни нашей все движется, несется куда-то, исчезает за горизонтом. И смотришь – одного товарища нет, следом другого, только что люди находились рядом, а их уже нет – слизнул ветер, скомкал, измял, загнал в яму и сверху запечатал грязью. Беречь друг друга надо. Простая истина, а очень уж у немногих доходит до нее мозги. Коряков вновь подышал на перчатки, соображая, куда двигаться дальше.
Пурга продолжала усиливаться, казалось, что конца-края этому страшному грохоту, светопреставлению этому, не будет.
Из-под ног уносилась в сторону твердая снежная крошка, готовая унести и человека, если тот оплошает хотя бы на малую малость, – подцепит за конечности и уволочет, будто таракана-прусака. Земля под ногами не была видна совсем, – только маленькие кусочек пространства у самых носков обуви – широкую плоскую дорогу, какой была на деле контрольно-следовая полоса, можно было только представить себе мысленно. Совсем рядом лютый ветер трепал инженерную полосу – пока они тут находятся, наверняка прошла еще пара сработок…
Оля Керосинова конечно же нервничала, включала ревун, но включай его не включай – все бесполезно, на заставе никого нет, кроме дежурных: все люди сосредоточены здесь, на контрольно-следовой полосе.
– За мной! – скомандовал Коряков напарнику и первым нырнул в крутящуюся воющую темноту.
Лебеденко нырнул было за ним, но его остановила Найда – уперлась всеми четырьмя лапами, заскулила жалобно – не хотела идти. Лебеденко присел на корточки, прижал к себе голову собаки, проговорил укоризненно, но даже сам не услышал собственного голоса:
– Найда!
В ответ собака заскулила просяще, устало. Лебеденко вновь произнес тихо:
– Найда! – И Найда, вздохнув, словно человек, поднялась, потянулась за хозяином следом.
Поиск нарушителя продолжался.
1 января. Дорога на заставу № 12. 1 час 35 мин. ночи
Недалеко от заставы Лена затормозила – путь перегородил высокий снежный вал, он катился с грохотом, с воем, плевался яркими крупными брызгами, недобро вспыхивавшими в свете фар, внутри вала катилось что-то черное шевелящееся, чертенячье, и Лена невольно вздрогнула – человек ведь! Она хотела выпрыгнуть из машины, броситься на помощь бедолаге, но остановила себя – поняла, что, во-первых, это не человек, а во-вторых, вал собьет ее с ног и уволочет в ночь.
Когда страшный вал пронесся, Лена увидала крест, вставший на его месте.
Простой, строгий, православный охранный крест, срубленный из дерева, довольно высокий – в два человеческих роста, о который разбивалась и полоумная пурга эта, и ночь с ее бешенством и опасностями, и нечистая сила, зорко присматривающая за людьми, так и норовящая сесть верхом на какую-нибудь заблудшую душу и швырнуть ее в котел с кипящей смолой. Крест этот охранял заставу.
Увидела Лена его и чуть не заплакала – Господь охранял ее. Тяжесть, скопившаяся в груди, отступила, отползла куда-то в невидимый дальний угол, а потом и вовсе рассосалась, не стало ее. Лена обрадованно отерла глаза и, поняв, что находится на развилке двух дорог, выбрала левую, как и указывал ей по телефону Саша Коряков, – эта дорога вела на заставу.
Отъехав метров двадцать, Лена застряла – правым боком машина увязла в снежной плети, неудачно пытавшейся переползти через дорогу, но не рассчитавшей свои силы и примерзшей к земле.
Лена надавила на газ, задние колеса взвизгнули, вышибая из-под протекторов длинное колючее сеево, струи снега железом прожигали темноту. Лена включила заднюю скорость, подала машину в центр дороги, потом, закусив губы, включила переднюю скорость, через несколько минут она выбралась из капкана, а еще минуты через три перед радиатором «жигулей» возник длинный полосатый шлагбаум.
В свете фар нарисовался солдат в плотной пятнистой куртке, по самый воротник засыпанный снегом, с автоматом на груди. Сквозь опушенные белой махрой ресницы глянули темные блестящие глаза.
– Вы куда, гражданочка? Не заблудились ли?
Лена хотела сказать упакованному солдатику, что никакая она не гражданочка, но неожиданно стушевалась – ведь рядом-то находится граница, а тут порядки, говорят, особые, – и проговорила сухо, будничным тоном, словно приехала в сберкассу платить деньги за коммунальные услуги:
– Я к лейтенанту Корякову.
В темных глазах упакованного солдатика мелькнуло любопытство.
– К товарищу лейтенанту, – внушительно поправил он.
Лена не сдержалась, улыбнулась.
– Может быть, и так. А почему к «товарищу»? А если – к «господину лейтенанту»?
– Не положено, – баском, совсем как Коряков, проговорил часовой.
– Значит, есть только товарищи?
– Только они.
– Хорошее слово – товарищ.
– Товарища лейтенанта на месте нет. Он находится на задании.
Лицо у Лены удивленно вытянулось.
– Как на задании? А Новый год? Все празднуют…
– У нас Новых годов не бывает – все время служба. Кто-то, может быть, и празднует, но сейчас застава поднята в ружье.
– Это что – тревога, выходит?
– Тревога, – вид юного часового сделался важным, будто он был по меньшей мере прославленным пограничником Карацупой.
– Что же мне делать? – расстроенно спросила Лена. – Возвращаться?
– Товарищ лейтенант Коряков предупредил, что вы будете, просил вас пропустить. Вы проезжайте, вас встретят.
– Кто встретит? – непонимающе спросила Лена.
– Тетя Дина, наша повариха. И кто-нибудь из двух Оль – Оля Керосинова, связистка, либо ее тезка, тоже Оля и тоже связистка. Накормят, напоят. У нас сегодня на ужин очень вкусный яблочный пирог… Погранцовской еды попробуете, – часовой говорил убедительно, хотя и частил, сбивался в словах, окутывался паром и говорил, говорил, говорил… Потом умолк и произнес жалобно: – Товарищ лейтенант Коряков с меня шкуру спустит, если я отпущу вас. Не уезжайте, пожалуйста, дождитесь товарища лейтенанта.
– Ладно, – решительно произнесла Лена и включила первую скорость.
Часовой поднял полосатый шлагбаум. Вид у него был торжественным.
1 января. Контрольно-следовая полоса. 1 час 45 мин. ночи
Удачливый Ли теперь уже боялся даже пошевелиться в своей западне – любое движение могло вызвать обвал. Под ногами что-то тихо, опасно шуршало, будто снег шел не наверху, на воле, а внизу, в подземном пространстве, холод стискивал икры, голени, примерзал к одежде, вымораживал тело до костей…
Плохо было Удачливому Ли.
Где-то высоко над головой, в далеких, вспененных пургой небесах выл ветер, носился по пространству, сбивал в кривые длинные столбы обледенелую снежную сыпь, обдирал до крови кожу на лицах, выдавливал глаза, хохотал громко, неприлично, куражился, справляя свой собственный Новый год. Ли слушал его далекий хохот и едва сдерживал себя, чтобы не расплакаться.
Из побега ничего не получилось, природа оказалась хитрее его, и если Ли сейчас не найдут русские пограничники, то не найдет его уже никто, до самой весны. Весной вытает прилипшим к земле размятый, изъеденный мышами и прочими здешними зверушками, не чурающимися человеческого мяса, труп – страшный, безглазый, на Удачливого Ли не похожий даже отдаленно.
И определят люди, что это был Удачливый Ли лишь по намокшему, покоробленному, со слипшимися страницами южнокорейскому паспорту, который найдут во внутреннем кармане куртки. Ли услышал тихий коростелиный скрип, родившийся у него в горле, рот у Ли задергался жалобно, сам по себе, произвольно, из глаз выбрызнули слезы.