Около огромного, черного, будто в него угодила молния, пня, наполовину вывернутого из земли, прапорщик столкнулся с молодым красным командиром, одетым в кожаную куртку, в кожаной фуражке с красной звездой.
Оба вскинули оружие одновременно. И стреляли одновременно, кипевшие от злости, с яростно исказившимися лицами. У краскома реакция оказалась чуть послабее, чем у прапорщика, Верников выстрелил на миг раньше. Лицо «кожаного» человека растерянно поползло вниз, и на глазах неожиданно проступила влага – две чистые крупные слезы. Краском неверяще улыбнулся – боли он не чувствовал, ничего не было – ни боли, ни озноба, он даже не понял, почему тело его враз сделалась таким слабым, в следующую секунду у него подломились ноги, и он упал на землю. Верников еще раз разрядил в него наган, уже в лежащего, – чтобы уж точно быть уверенным в гибели этого человека, перепрыгнул через него и ринулся дальше, в гущу драки.
Взгляд, выражение глаз умирающего краскома Верников запомнил, но держалось это в памяти недолго, вскоре Верников все забыл, а вот ныне, спустя много лет, глаза эти возникли в памяти вновь. Более того – начали сниться. И чем дальше – тем чаще, вот ведь как…
Хоть и было Верникову столько лет, что каждый старик, проживающий в Уссурийске или в Полтавке, может считаться по сравнению с ним ребенком, шалуном, которого впору гонять за пивом в ближайший ларек, а старым, с увядшей плотью человеком он себя не ощущал – Верников словно бы законсервировался, прибывал в одном и том же состоянии…
В этот раз бывший прапорщик также увидел во сне «кожаного» человека, державного в руке маузер. И огромный черный пень-выворотень тоже увидел – пень возвышался за спиной красного командира, будто театральная декорация, был страшен, велик. Краском стоял на сохлой, подернутой осенней гнилью траве, а вокруг него был расстелен широкий ковер, сбитый из багряных листьев. Краском вскинул маузер. Сердце у Верникова дрогнуло – все, наступил его черед.
Но наган, находившийся у Верникова в руке, словно бы сам по себе отплюнулся рыжим огнем, опередил врага, сберег хозяина. Краском глянул на Верникова моляще, веря и не веря тому, что он убит, и повалился на землю.
Над падью пронесся вихрь, примял сохлую траву, с треском изломал окостеневшие стебли кустов, поднял в воздух красные невесомые листья.
Страшно сделалось Верникову.
1 января. Застава № 12. 1 час 58 мин. ночи
В канцелярии Лену встретила тетя Дина, объемная, с красивым, еще не увядшим лицом и полными ловкими руками, с улыбкой такой открытой и широкой, что Лена незамедлительно растаяла и простила лейтенанту Корякову его отсутствие.
– Леночка, ваше место – вот, – объявила тетя Дина, усаживая гостью в центр стола, – рядом с местом начальника заставы.
– Здесь сидит заместитель начальника, – догадалась Лена.
– Ни начальника, ни заместителя нет – ловят новогодних нарушителей, – сказала тетя Дина. – Я вам, Леночка, сейчас налью холодного шампанского, чтобы вы могли приветствовать Новый год. Любите холодное шампанское? Ледяное…
– Очень, – не стала отрицать Лена.
– Я тоже люблю, – тетя Дина залихватски, будто опытный заговорщик, знающий, что суп надо есть горячим, а водку пить холодной, подмигнула Лене.
Повариха принесла бутылку, на боках которой искрился иней, придвинула поближе вазу с фруктами и, наклонившись к Лениному уху, тихо произнесла:
– На горячее у нас – жаркое из фазана.
– А мне сказали – яблочный пирог.
– Яблочный пирог тоже есть.
– А почему шепотом говорите, тетя Дина? – спросила Лена и, вспомнив старый, еще советских времен, анекдот, засмеялась. – Что, выезжаем на правительственную трассу?
– Так точно, на правительственную трассу, – тетя Дина тоже засмеялась. – Просто фазанов нам командование стрелять запрещает. А их развелось тут столько, что они даже служебных собак начали задирать, представляешь? Поэтому сам Бог велел отведать княжеской еды – жаркого из фазанов. Сейчас я тебе принесу. Прелесть, а не блюдо… А пока давай выпьем шампанского. За наших ребят, – она чокнулась с Леной, со вкусом выпила.
Лена оглядела канцелярию. У боковой стенки мигала разноцветными огнями елка, украшенная серебряными и золотыми шарами, хлопушками, зеркальными сосновыми шишками, мишурой, звездочками и снежинками, и жаль было, что около этой богатой елки совсем не было людей, праздничное пространство было пустым, странным и одновременно торжественным, красочная пустота эта рождала в душе ощущение неуюта, одиночества, жалости к самой себе. Лена отвела от елки взгляд.
– А почему фазанов нельзя стрелять? – спросила она. Ей, чтобы отвлечься от мыслей своих, надо было что-то спросить – что угодно, лишь бы услышать собственный голос, переключить внимание, но, видать, слишком много сил надо было потратить на это, цели своей Лена не достигла.
Тетя Дина что-то говорила, говорила, а Лена не слышала ее, голос тети Дины не доходил до нее… Лена тронула тетю Дину за плечо.
– Шампанское что-то в голову ударило, – она помяла пальцами виски.
– Это бывает. Ничего страшного, – тетя Дина вновь наклонила большую черную бутылку над Лениным фужером, – со мной такое много раз было, – она вновь чокнулась с Леной. – За тебя, дружок. Коряков – очень положительный офицер. Если бы у нас с мужем не было сыновей, мы бы обязательно усыновили бы его, – тетя Дина говорила сейчас, как опытный политработник, она вполне могла бы заместить на заставе зама по воспитательной части.
– А что насчет фазанов, тетя Дина? – напомнила гостья.
– Да начальство стрелять запрещает – дескать, тут пограничная зона, все должно быть культур-мультур – культурненько и спокойненько… В результате фазанов развелось столько, что они скоро будут нападать и на людей. Ну а ребята наши, поскольку стрелять нельзя, решили обойтись без стрельбы – поставили на фазанов петли. Наловили столько, что я полдня их потрошила, едва справилась, – голос у тети Дины вновь перешел на шепот, словно бы откровения ее могло услышать отрядное начальство.
– Я счас, – сказала она и, проворно перебирая ногами по полу, унеслась на кухню. Вернулась с вкусно дымящейся тарелкой, аккуратным точным движением поставила тарелку перед Леной. – Вот она, пиш-ша аристократов.
Пища аристократов была достойна того, чтобы так называться.
– А ребята скоро вернутся? – спросила Лена.
Рот у тети Дины неожиданно согнулся печальной скобкой.
– Этого не знает никто.
– Они что, шпионов ловят?
– И шпионов тоже, – произнесла тетя Дина голосом человека, умеющего хранить военные тайны, – но в основном, – нарушителей.
– А чем отличается шпион от нарушителя?
– Ну как сказать… – тетя Дина озадаченно наморщила лоб. – Шпион – это шпион, а нарушитель – это нарушитель.
Очень исчерпывающее объяснение.
– А внешне они отличаются друг от друга?
– Шпион выглядит интеллигентнее, – неожиданно заявила татя Дина.
– А вы когда-нибудь шпионов видели?
На это тетя Дина не ответила и задала встречный вопрос. Как в Одессе, вопросом на вопрос!
– Леночка, ты очень интересно говоришь – все свои вопросы начинаем с «а». Как Почемучка.
Лена смутилась.
– Извините, тетя Дина. Это привычка. Но всякий Почемучка обычно все свои вопросы начинает не с «а», он их «а» заканчивает. Почему земля круглая, а? Почему фазаны такие вкусные, а? Почему тетя Дина очень придирчива, а? И так далее.
– Я не придирчива. Просто на заставе не на все вопросы можно отвечать. То есть отвечать можно, наверное, на все, но не на все вопросы принято отвечать. Понятно, товарищ Леночка?
– Теперь понятно.
– И кто будет пойман в результате операции, шпион или нарушитель, мы не знаем – это определяют наверху, в отряде, или еще выше, в штабе пограничного округа, по-нынешнему, в управлении, – тетя Дина потыкала пальцем в потолок, – там вот. Наше дело – поймать.
Лена обратила внимание на интонации тети Дининого голоса, на то, что повариха также считает себя пограничницей. Тетя Дина поняла, о чем думает гостья, налила себе в фужер шампанского, налила Лене, печально поглядела, как из посуды вымахивают колючие мелкие пузырьки.
– Мы все тут одна семья, у нас все общее, даже беды и болезни. У меня муж двадцать пять лет служит на границе, старый вроде бы, а на сработку ушел вместе со всеми.
1 января. Контрольно-следовая полоса. 1 час 59 мин. ночи
– Э-э-е, – пытался кричать из своей могилы Удачливый Ли, но собственного крика не слышал, все угасало в горле, вместе с холодом и стеклистой ледяной крошкой втискивалось назад, забивало глотку, мешало дышать.
Дышать вообще стало нечем, грудь стиснуло мертво, ноги уже не ощущались, словно их не было совсем, похоже, не только штаны, но и мышцы, кости примерзли к снегу, холод целиком пропитал все тело, сделал его бесчувственным. Удачливый Ли вновь заплакал. Слезы катились у него по щекам, выедали глаза, еще больше забивали дыхание. И без того дышать было нечем, даже грудь кололо остро от того, что в этой тесной ловушке не было воздуха, стискивало ключицы, а тут совсем не стало кислорода. Он силой заставил себя думать о другом – это, дескать, не боль, не страх, не ощущение близкого конца, а обычная тоска. Тоска по дому, по милым сердцу вещам, по детству своему, по воздуху Сеула и цветам, которые изображены на государственном гербе Южной Кореи – розе шарона, по Корее.
Россия не похожа на Корею. Тут все оказалось чужим – все непонятное, неразгаданнее. И люди все – на одно лицо, не то, что в Корее. Знай об этом Удачливый Ли, он никогда бы не поехал сюда, обошел бы Хабаровск за тысячу верст, а Владивосток – за две тысячи. Два мира – два кефира. Странное дело, кефир он впервые попробовал в Хабаровске. Оказалось – вполне сносная и для организма нужная штука. Производство кефира запросто можно наладить в Сеуле. В Корее ведь нет ни сметаны, ни кефира, ни творога – ничего из этих продуктов нет, даже, в отличие от Европы, колбасы. До недавнего времени не было черного хлеба, зато много молока и йогурта…