1 января. Застава № 12. 2 час. 20 мин. ночи
Лена с огорчением отметила, что в большом помещении канцелярии они продолжают пребывать с тетей Диной вдвоем: девушки-связистки, имен которых Лена не запомнила, вернулись на свои места – служба-то ведь шла, – остальные брали нарушителя, застава была пуста. Тетя Дина поскучнела, около глаз у нее образовались «куриные лапки» – морщины, губы обвяли, и тетя Дина заметно постарела.
В глазах ее проглянула усталость. Глубокая, сидящая у нее внутри, которую тетя Дина на людях умело скрывала, сейчас же скрывать ее было не перед кем, Лена – чужой человек, она ничего не поймет.
А если поймет, то никому не расскажет – никого ведь здесь не знает.
Повариха озабоченно посмотрела на часы:
– Что-то наших долго нет…
– А вообще поимка нарушителя, шпиона или кого-нибудь еще – это долгая история, тетя Дина, или нет?
– Раз на раз не приходится. Иногда бывает долго, иногда нет. Все зависит от условий, – тетя Дина горделиво выпрямилась, будто полковник из штаба отряда или того выше – из штаба округа, и Лена отметила про себя, что она здорово похожа на Ирину Исаковну из аптеки – ну просто один к одному. Повариха зорко глянула на Лену, пошевелила губами, словно бы что-то прикинула про себя и сказала: – А ведь ты спать хочешь?
– Хочу, – не стала скрывать Лена. – Устала очень. На работе тяжелый день был. Приближается эпидемия гриппа и все словно бы ошалели – всем нужны лекарства.
– Первейшее лекарство от гриппа – шиповник, – знающе заявила тетя Дина, – настой его…
– Чистый витамин «Це», – подтвердила Лена, – лучшего снадобья для поддержания организма нет.
– Все остальное – потом, – добавила тетя Дина. – Пойдем, Леночка, я тебя провожу в квартиру лейтенанта. Иначе он потом не простит, если узнает, что я за тобой ухаживала, ухаживала, да недоухаживала. Ты отдохни, отдохни… К той поре, когда вернется лейтенант Коряков, будешь как огурчик. Отдохни.
Лена шла за тетей Диной и ощущала, что на ходу тело ее наливается тяжестью, ноги делаются деревянными, негнущимися, руки перестают слушаться – пальцы уже ничего не ощущают, кончики наполнились холодом и сделались чужими.
Тетя Дина уложила ее в постель и Лена стремительно заснула – ощутила себя стоящей в каком-то легком темном челне, в руках у нее оказался длинный шест. Лена оттолкнулась этим шестом от берега, челн заскользил по неспокойной рябой воде, и Лена отключилась.
1 января. Застава № 12. 2 час. 25 мин. ночи
Большой черный аппарат, стоявший перед дежурной связисткой Олей Керосиновой, ожил, задергался, запрыгал, приподнимаясь над столом то одним боком, то другим. Оля поспешно подняла трубку, доложилась.
Звонили из Гродеково – дежурный по пограничному отряду, подполковник с незнакомой фамилией, видать, из новых, – спросил, как идут поиски нарушителя.
– Поиски продолжаются, – браво отрапортовала Керосинова.
– Помощь нужна?
– Никак нет, товарищ подполковник.
– Связь с начальником заставы есть?
– Так точно, товарищ подполковник!
– Ну-ка, перебросьте разговор на него!
О чем они там говорили, Оле не было известно: у командиров свой уровень общения, у нее – свой.
За окнами продолжала веселиться, гоготать пьяно, куражливо, страшно ночная пурга, черные стекла перечеркивали стремительные косые линии. Сообщений от групп, вышедших на поиск, не было.
Хоть и наступил Новый год, а настроение было совсем не новогодним.
1 января. Контрольно-следовая полоса. 2 час. 30 мин. ночи
Удачливого Ли все прочнее и туже засасывала в себя снежная воронка, этот мерзкий холодный желудок съедал человека живьем, ворочался, чавкал, ссыпался своими стенками вниз и всасывал в себя Удачливого Ли, уже проглотил человека почти целиком – немного осталось.
– Э-э-э! Ы-ы-ы! – кричал, напрягался Удачливый Ли, звал на помощь, но все было бестолку – крик застревал у корейца в глотке, никто не слышал его.
И сам Удачливый Ли не слышал собственного крика, он задыхался, перед глазами плавали красные тени, в ноздри лез запах пота, усталости, гибели…
Дело близилось к развязке.
1 января. Контрольно-следственная полоса. 2 час. 35 мин. ночи
Лебеденко на ходу присел, осадил собаку и крикнул Корякову:
– Стоп, товарищ лейтенант!
Тот также присел – в таком положении меньше шансов, что ветер завалит человека, уволокет его куда-нибудь в сторону, – развернулся всем корпусом к напарнику, движение было заторможенным, словно бы кто-то сдерживал лейтенанта, такой сильный был ветер.
– Чего, Лебеденко?
– Я слышал посторонний звук.
– Что за звук?
– Голос.
– Где?
Лебеденко ткнул в сторону реки.
– Оттуда шел. Снизу.
– Ехали, ехали и приехали… Глюки пошли. – Коряков покрутил головой. Словно бы отзываясь на это движение, его с верхом накрыл ветер, нахлобучил целую копну снега – лейтенанта не стало видно.
Поспешно прижав к себе собаку, чтобы ее не унесло, Лебеденко крикнул в пустую темноту, в которой, кажется, уже никого не было, все смел ветер:
– Товарищ лейтенант!
Из темноты, из серых пляшущих косм снега послышался спокойный голос:
– Не бойся, Лебеденко, тебя одного я не оставлю. – Коряков выпростался из копны снега, будто из некого кокона, встряхнул плечами, сбрасывая с себя мокрую налипь. – Ну и погода! Такая в здешних краях бывает, говорят, раз в пятьдесят лет.
– Что будем делать, товарищ лейтенант?
– Как что? Жить. – Коряков поднял палец, предупреждая напарника, вслушался в воющий звук пурги. Осыпающиеся, скрипучие валы снега тяжело неслись над землей, угрожающе ревели, сшибая с деревьев ветки, мимо людей медленно прополз столб, с корнем выдранный из инженерной линии, на столбе, подобно серым обледенелым змеям остались обрывки проводов. Коряков проводил столб удрученным взглядом, проговорил сдавленно, стараясь перекричать удары свирепого ветра:
– Все обследовали – нет нарушителя! Но уйти он не мог. Теперь понятно, где этот хорь находится – он угодил в сыпняк.
Вообще-то в годы Гражданской войны сыпняком звали сыпной тиф (был еще тиф брюшной), сейчас стали звать курумник – береговые осыпи. Очень опасные, в которых гибнут и люди, и звери: случается, даже огромные сильные маралы не могут выбраться из осыпи, даже ловкие медведи, и те погибают – бывает, утащит иного шустрого мишку осыпь, вгонит в какую-нибудь яму, сверху запечатает тяжелой обледенелой пробкой, которая по прочности своей не уступает броне – такая же, как и танковая броня, неуязвимая, – вот и оказывается зверь в гробу.
– Будем продолжать поиск нарушителя, Лебеденко, – прокричал лейтенант, – чтобы впредь неповадно было переходить границу в неположенном месте. – Коряков содрал с лица снеговую корку, похожую на коросту, и скомандовал привычно: – Вперед!
Навалился грудью на ветер, лег на него почти плашмя, согнулся в поясе, уходя вниз, под железный поток, сделал несколько шагов, остановился, перевел дыхание и вновь сделал несколько шагов.
Стихия разгулялась не на шутку – светопреставление не желало кончаться, – редкое это явление для Дальнего Востока, хотя, понятно, светопреставления бывали тут и раньше, но не такие, душу не наматывали, словно ремень на кулак… Коряков подумал о Лене и в ту же минуту эту мысль выплеснул из головы – сейчас было не до Лены. В такие минуты не только о Лене, даже о родной матери положено забывать, и это простительно. В голове остается только одно – дело, и все подчинено лишь одному – исполнению, как говорят различные политвоспитатели, строчкогоны на газет и прочая говорящая и пишущая публика, профессионального долга.
Они правы: есть такая профессия, чуть было не канувшая в Лету – Родину защищать – чем Коряков и занят. Он защищает Родину. Не будет Корякова в рядах защитников – будет кто-то другой. Как известно, свято место пусто не бывает.
Очередной удар ветра сбил Корякова с ног, лейтенант проехал по снегу несколько метров на спине и поспешно поднялся.
Операция по поиску нарушителя, – а теперь стало ясно, что не только по поиску, но и спасению его, – продолжалась.
1 января. Станция Гродеково. 2 час. 38 мин. ночи
Верников навалил в таз снимков с верхом, отметил, что люди в его молодости любили фотографироваться часто, по поводу и без повода, хотя и предупреждали друг друга, что снимки, сделанные на память, – плохая примета, так, во всяком случае, тогда говорили, – в юности безмятежной все мы бываем глупы и на предупреждения не обращаем внимания, – вот и становились под объектив аппарата чаще, чем положено.
Кое-кто из людей, находившихся рядом с Верниковым, пал смертью храбрых (таких – большинство), кое-кто отошел от борьбы – в общем, еще в тридцатом году от них остались считанные единицы, а на нынешний день в живых – один лишь Верников.
Если первые снимки он сжигал поштучно, то сейчас развел целый костер, прямо на полу, не боясь, что горячее дно таза может прожечь крашеные доски.
В воздух взметывались черные и сизые кудряшки дыма, пламя что-то тихо бормотало, снимки горели превосходно.
Вообще после себя надо уничтожать не только фотоснимки, надо уничтожать и бумаги, которыми человек за свою долгую жизнь обрастает, как хвоей, и те предметы, которые посторонний человек может посчитать бросовыми, ненужными, посмеяться над ними, а заодно и над их владельцем.
Такие предметы надо вообще закапывать в землю. Никто над ним не должен, не имеет права смеяться. Как никто никому не должен сочувствовать или, скажем так, – пытаться после смерти исправить его биографию: эти козыри нельзя давать никому, тем более – любопытствующим исследователям, для которых жизнь человеческая – не больше, чем огород, в котором можно копаться сколько хочешь, или старый чердак, забитый ненужными вещами.
Верников смотрел на пляшущее пламя, кивал подавленно и думал о себе, о жизни своей, о прошлом, отсветы пламени тревожно плясали на стенах, огонь то угасал, то усиливался, в комнате было дымно, в ноздри лез запах горелой бумаги, а еще сильнее – паленой шерсти, будто прошлое у Верникова было соткано из чего-то овечьего, и это прошлое теперь полыхало вовсю. Время от времени Верников прижимался босыми ногами к тазу и тут же отдергивал их.