Простая саперная лопатка здорово бы помогла. Но не положены саперные лопатки пограничникам, не их это оружие.
Если раньше в голову приходили разные мысли, воспоминания, в мозгу, словно бы рождаясь сами по себе, рисовались разные картинки, то сейчас ничего этого не было – все, похоже, выела усталость, осталась пустота, – в голове пусто, в ушах стоит звон, в висках колотятся неприятные громкие молоточки, в мышцы натекла некая осенняя вялость, чем дальше – тем больше охолодевшие пальцы совсем не чувствуются, и вообще, скоро наступит момент, когда он не будет ощущать ни боли, ни холода, ни усталости. Это плохо.
Но если сам Коряков не погибнет, не завалится, уцелеет в этой гонке, то нарушитель вряд ли уцелеет, вот ведь как, он обречен, поэтому долг лейтенанта – спасти его. Задержание – это уже дело второе.
Хоть и не приходило ничего в усталую голову лейтенанта, а он неожиданно вспомнил старика Верникова, которого на всех официальных толкучках преподносили как героя Гражданской войны. И старик принимал это как должное, горделиво выпячивал худую узкую грудь, украшенную многочисленными орденскими планками. Правда, орденов там не было – были лишь матерчатые обозначения медалей, самых разных, которых ныне развелось столько, что пальцев рук у всей заставы не хватит, чтобы сосчитать, – Верников сами медали не носил, слишком их много, а колодки носил.
В последнее время что-то стало тревожить в этом старике, была сокрыта в Верникове некая загадка, тайна, которую никто еще не распечатал. В каком направлении вести поиск, чтобы ее распечатать, Коряков не знал. Обратиться к кому-нибудь из старших – смешно это и грешно. Корякову просто-напросто запретят этим заниматься, да еще какой-нибудь ретивый дядя командир пальцем у виска покрутит:
– Ты чего, парень, совсем сдурел, чтобы заслуженного человека, ветерана в неблаговидном прошлом подозревать? Выбей это из головы. А теперь – кр-ругом! Шагом марш отсюда!
Вот чем все закончится.
Коряков никак не мог понять, где же все-таки находятся корни этой глубокой сосущей тревоги… Словно бы старик Верников представляет для него опасность, хотя опасности он представлять не мог чисто физически: Верников хоть и крепок на вид, хоть и подвижен, и голову старается держать прямо, а внутри он уже сопрел, ни одной живой детальки, ни одной прочной перегородки не осталось, все основательно съедено временем, – и все-таки от него исходила некая опасность.
Лейтенант перевел дыхание – все это время он не переставал работать, ни один миг не был упущен, растрачен впустую, он спускался все ниже и ниже в глубокий серый лаз, сверху не него сыпалась твердая стеклистая крупка, струилась опасно, запечатывала воронку.
О том, как он будет выбираться из этой норы, лейтенант не думал – просто не хотелось об этом думать, главное, чтобы не отвязался конец, на котором он висел, а там все будет в порядке. Дюжий контрактник Лебеденко вытащит его. Если у Лебеденко не хватит сил, то поможет Найда, она тоже дюжая.
Важно, чтобы нарушитель оказался в этой норе, если окажется в соседней, то до него будет не добраться – так там и останется.
Ему показалось, что он слышит далекий тугой звон реки Суйфун, скрытый провальной глубиной, вот суровый железный звук смягчился, сделался ровным, сквозь толщу снега просочился влажный запах. Лейтенанту почудилось, что пахнет весной, он закрутил головой обрадованно, растянул в улыбке смерзающиеся губы, – весну он любил, – перед глазами у него сделалось светло, и он услышал брачные всхлипывания фазанов.
Весной фазаны сидят тут под каждым кустом и занимаются любовью, на дорогу выбегают прямо перед машинами и застывают ошеломленно – в брачную пору им весь мир кажется величиной в овчинку, фазаны влюбляются во все – в небо, в воду, в людей, в землю, в деревья, в сады, которые по весне распускаются вольно, украшают Приморье (на самом море, на просоленных берегах, они распускаются на две недели позже), в воздух здешний, в сопки. Влюбленные птицы бывают слепы, как люди.
Впрочем, сами люди бывают хуже птиц, влюбленные, они бывают еще и глухи и вообще ничего не замечают… Коряков остановился на несколько мгновений, погрел руки, потом дернул веревку и продолжил движение вниз, одолел одну полку, затем другую и остановился вновь…
1 января. Контрольно-следовая полоса. 3 час. 25 мин. ночи
Все группы, вышедшие с заставы на поиск нарушителя, цели не достигли, все до единой – нарушитель словно бы сквозь землю провалился. Капитан Шемякин уже обдумывал объяснительный рапорт, который придется писать на имя командира отряда, оправдываться, – хуже нет писать такие рапорты, – морщился, будто на зубы ему попал дичок кислой даурской груши, и продолжал прочесывать пространство, прочно скрытое пургой.
1 января. Застава № 12. 3 час. 25 мин. ночи
Лена вернулась с тетей Диной в пустой, по-сиротски затихший зал канцелярии, где был накрыт стол. Странное, тяжелое и гнетущее впечатление производят такие столы: будто людей вывели из зала и оставили где-то в заколдованном, словно вымерзшем пространстве.
– Ну, по шампанскому, – голосом знакомого актера предложила тетя Дина, – молодец, что не уехала. Представляешь, как бы ты обидела парня, если бы уехала? А он у нас очень хороший, может быть, даже лучший на заставе.
Она налила шампанского.
Из комнаты связи спустилась Оля Керосинова; дежурная, увидев шампанское, оживилась:
– О-о-о!
– Олечка, может, выпьешь капелюшечку?
– Да ты что, теть Дин!
– Новый год же!
– Ни глотка, тетя Дина. Нельзя!
Была Оля одета в пятнистую полевую форму, на мягких крылышках погон красовались ефрейторские птички.
– Ну что там ребята? – спросила тетя Дина. – Не задержали еще этого козла?
– Ищут.
– Может, он ушел?
Керосинова отрицательно покачала головой.
– Нет. На льду реки он не появлялся, инженерная система не зафиксировала.
– Значит, где-то здесь, – задумчиво протянула тетя Дина, начальственно приподняла одну бровь. – А сработка фальшивой быть не могла?
– Исключено.
– Может быть, секач втюхался? Секачи тут здоровые, как трактора…
– Нет.
– Или изюбр… А?
– И не изюбр, тетя Дина. Прошел человек.
– О-ох-хо-хо, – горестно вздохнула тетя Дина. – На улице-то вон что делается. Поморозятся ребята. И мой старый вместе с ними…
Дежурная по связи промолчала – погода вызверилась совсем, такая пурга случается раз в тридцать лет, а то и еще реже – раз в полвека.
Ефрейтор Керосинова с интересом посмотрела на Лену, оценила ее про себя. Красивое Олино лицо ничего не выразило, было спокойным, даже более – равнодушным: Лена не была ей соперницей. Уходя Керосинова улыбнулась:
– Завидую я вам – шампанского можете выпить…
1 января. Контрольно-следовая полоса. 3 час. 28 мин. ночи
Коряков перевел дыхание, пальцами выскреб в спрессованном снегу выступ, чтобы можно было держаться, спустился на полочку ниже, огляделся. Снег хоть и был спрессованным, но свежий, без сусличьих нор, проделанных теплом, поднимающимся снизу, от живой земли, без ледяных твердых ребер, оставляемых обычно сильными морозами, без оплывней, – в общем, это был свежий снег. Это, собственно, вселяло надежду: нарушитель – здесь. Застрял, никуда не ушел…
Лейтенант снова сделал в снегу два неглубоких выступа, один вверху, второй внизу, разбил ногой пласт снега и спустился еще на полметра ниже.
Было холодно, очень холодно, хотя на деле должно быть наоборот: снег ведь утепляющий материал и стоит только вызвездиться непогоде, такой, как сегодня, – все живое начинает закапываться в него, в спасительную глубь – там и тепло, и волк напасть не сумеет, – но сейчас все происходило словно бы вопреки законам природы… Коряков посмотрел на часы, оседлавшие запястье, недовольно поморщился: так долго они не ловили еще ни одного нарушителя.
Подергав веревку, лейтенант спустился еще на метр. Казалось, конца-края не будет этому колодцу – он был бездонным.
В голове возникла, завозилась беспокойно нехорошая мысль: а что если нарушитель обманул пограничников и форсировал покрытый льдом Суйфун в другом месте?.. Нет, этого быть не может. Не должно быть.
Когда он пройдет этот колодец до конца – все станет ясно.
Он обогнул опасный земляной выступ, спекшийся от мороза в камень – выступ перекрывал лаз колодца на треть, мрачно поблескивал ледяными искринками, дышал холодом. Коряков не стал останавливаться около него, спустился на два метра вниз, закрепился на плоской полочке, огляделся.
На одной из сторон колодца были отчетливо видны две глубокие борозды, словно бы кто-то на хорошей скорости проносился мимо и зацепил за стенку, вторая сторона была чистой… дно внизу было запечатано снеговой пробкой.
«Нет тут никого, – с разочарованием подумал Коряков, – можно возвращаться. Финита! Нарушитель находится в другом месте, может быть, даже на другой стороне реки, в Китае, в городе Санчагоу… А дно лаза, колодца этого – вот оно…»
Возвращаться Коряков не стал, решил расколупать пробку и заглянуть в поддон колодца – что там?
Он выбил ногой ступеньку пошире, оперся на нее, другой ногой выбил вторую ступеньку, также оперся на нее…
1 января. Станция Гродеково. 3 час. 30 мин. ночи
Кряхтя, постанывая, борясь со звоном, сидевшем в ушах, – так организм откликнулся на изменения в погоде, на пургу, у Верникова поднялось давление, – старик Верников оделся и, прикрыв таз с пеплом газетой, вынес его на улицу.
Там, присев на корточки в воющем пространстве, чтобы ветер не сбил с ног, огляделся по сторонам – не видно ли где-нибудь гуляющей молодежи? Молодых людей не было видно, молодежь в такую погоду предпочитала сидеть по домам, накачиваться клопомором, либо какой-нибудь иной пакостью. Верников облегченно вздохнул и снял газету с таза.
В то же мгновение ветер ловкой лапой подцепил черный сор, остропузой грудой поднимающийся над тазом, и швырнул в воздух, – только пух с пылью полетели в разные стороны, второй лапой ветер выбил таз из рук Верникова, швырнул на землю, в прокаленный жесткий снег. Таз громыхнул, будто большой барабан и, подбиваемый невидимым потоком, проворно пополз в сторону.