Ожидать прибытия специальной команды из Мурманска или Гаджиева – штука долгая… А счет пошел, часы уже крутят свои стрелки, не останавливаются ни на миг.
Упускать мину нельзя. Пока волны толкают ее к берегу, но Баренцево море – капризное, волны могут развернуться и погнать железный шар в открытое пространство, в рев, в охлесты валов, в ветер, в кружение бакланов, вышедших в эту сумасшедшую погоду на охоту. А там, в открытом море, ищи эту мину, свищи… Пока не вопьется она своим ржавым рожком в чей-нибудь борт…
Надо было что-то предпринимать. Сейчас предпринимать, именно сейчас, потому что через полчаса может быть поздно.
Из-под изъеденного корпуса иногда, поднятый глубинным валом, показывался ржавый обрывок троса, основательно размочаленный – перегрызенные временем куски проволоки торчали в разные стороны, будто иголки диковинного морского животного, шевелились угрожающе, потом обрывок вновь уходил в непроглядную асфальтовую глубь.
Находилась эта мина в воде лет семьдесят, если не больше – вон в какой грязный железный оковалух обратилась. Но все еще таила мина в себе гибельную силу. А вдруг ей не семьдесят годов – вдруг она стережет море еще со времен Первой мировой войны? С четырнадцатого года поселилась тут или даже еще раньше?
Вдруг ее сам адмирал Колчак ставил, считавшийся для своего времени лучшим минером мира?
Михальчук, пристально поглядывавший на шлюпки, висевшие на талях, – шлюпок было две, – уловив что-то свое, чего Ирина не видела, сделал решительный взмах рукой. В то же мгновение тонко и остро, будто решил надорваться, взвыл электромотор, приписанный к хозяйству «поднять – опустить» и наоборот, шлюпка грузно приподнялась, стрела тали развернула ее и повесила над угрюмо шевелящимся морем, параллельно борту сторожевика.
В шлюпке сидел человек – кто-то из офицеров «Трои», одетый в плотный черный костюм, поверх которого был натянут оранжевый спасательный жилет.
Кто это был, не было видно. Костюмы, сшитые из жесткой, округло изгибающейся, но не гнущейся ткани, сквозь которую не проникает ни одна капля воды, делают людей одинаковыми – большеплечими, неуклюжими, похожими на роботов.
Впрочем, нет, роботы выглядят все же более неуклюже, чем моряки в костюмах береговой охраны. Над шлюпкой зависли два крикливых длиннокрылых баклана, осмотрели нутро, ничего подходящего для себя не нашли и нырнули в сторону, в кипящую воду – увидели поднятую с глубины мойву.
Шлюпка с назойливым гудением поползла вниз и только тут Ирина увидела, что в ней находится еще один человек – всего было двое. Второго, повернувшегося к ней лицом, она узнала сразу – это был кок Михалыч. Ирина слышала, что Михалыч считается одним из лучших и ловких гребцов в береговой охране – мало кто мог сравняться с ним в мастерстве работать веслами и вообще в умении управлять шлюпкой.
Шлюпка в его руках – все равно, что поварская сковородка, кок может делать с «инструментом» что захочет: может прямо на скамье, до блеска натертой штанами гребцов, зажарить яичницу с душистыми шкварками, на носу приготовить несколько кусков телятины с кровью, на второй скамье запечь целиком большую треску по древнему китайскому рецепту, – хотя китайцы о треске никогда не слышали, но это ничего не значит, – и подать ее в блюде, наполненном кисло-сладким соусом – никакая другая еда с такой рыбой не сравнится… Даже треска, запеченная в душистом копченом беконе.
Шлюпка коснулась днищем косматой, с урчанием подползшей под борт волны, Михалыч поспешно сдернул крюки тали с металлических петель и с ловкостью гимнаста, разогревающегося на тренировке, переместился к веслам.
Резко, двумя точными взмахами весел Михалыч отогнал шлюпку от борта «Трои», иначе ее просто могло впечатать в борт сторожевика и превратить в обломки, развернул носом к железному шару, украшенному издырявленными от ржави, какими-то увечными присосками. Говорят, что морские мины бывают рогатыми, но эти присоски на рога никак не походили.
На веслах шлюпки крутился и весело скалил зубы Михалыч, очень похожий сейчас на командира группы каких-нибудь отпетых морских диверсантов, на носу расположился человек, внимательно следивший за миной и приготовившийся к прыжку – ему надо было ухватить обрывок троса, накинуть на него веревочную петлю-удавку и взять мину на буксир, чтобы оттащить ее подальше от бойкого судоходного места.
Ирина увидела лицо человека, находившегося на носу шлюпки, и невольно зажмурилась – это был Корнешов.
Помотала отрицательно головой: самая мудрая профессия на всяком корабле – это штурманы. Штурману и небо надо знать, и землю, и воду, иметь хорошую «чуйку», как нынешняя молодежь величает чутье, и с техникой быть на «ты», и с наукой, – в общем, всякий штурман – это ученый муж. Штурманов берегут, с хорошими штурманами обращаются только на «вы», и вдруг – страшная шальная мина, вылезшая из пучины, которая давным-давно должна быть съедена водой и солью и – Корнешов…
На такие задания, как обезвреживания мин, обычно посылают добровольцев. Это в военную пору действует приказ и его выполняют, а в мирную пору на амбразуру идут добровольно. Выходит, Корнешов вызвался на ликвидацию мины сам… Так?
Выходило, что так. Хотя Корнешова нельзя было назвать человеком, который способен совершить безрассудный поступок – все поступки Левины до сей поры были взвешенными и продуманными… И вдруг – мина!
Но ведь кроме продуманности, взвешенности существуют и другие качества человеческие. Например, готовность исполнять свой долг. Особенно долг воинский. Корнешов всегда был человеком долга, это Ирина знала. Иногда, в пору семейной жизни она посмеивалась над ним:
– Лева, ты от обеда откажешься, а долг выполнишь!
Корнешов только ухмылялся в ответ.
Михалыч почти вплотную подогнал шлюпку к мине, и Лева уже хотел нырнуть руками под нее, чтобы ухватить измочаленный стальной обрывок троса, но тут подкатил очередной вал, отодвинул мину в одну сторону, шлюпку в другую – между ними образовалось пространство, которое одолеть было непросто.
Казалось, что мина купается в черной плотной воде, как в отработке – использованном масле, слитом с мотора. Корнешов призывно махнул Михалычу: давай, мол, подгребай, – кок в ответ сделал пару мощных ударов веслами по воде, бросая шлюпку к мине.
Шлюпка была тяжелая, на такой особо не развернешься, чтобы она вертелась, как чай в блюдце, нужен не один Михалыч, а еще пара таких людей – дюжих, хорошо накачанных гребцов. Шлюпка приблизилась к мине, а та, словно бы дразнясь, оседлала очередную волну и сделала одно легкое движение, на поверхность выметнулся разлохмаченный ободранный трос, и мина очутились сразу метрах в десяти от шлюпки.
Михальчук, морщась, помотал головой – такое дело никуда не годится, мина будто бы живая, обманывает людей, а нужно, чтобы все происходило наоборот. Напряженное лицо Михальчука словно бы закаменело, стало неподвижным, и эта неподвижность вызывала у тех, кто находился рядом с командиром, невольную тревогу.
Да, неплохо бы посадить в шлюпку еще одного человека, на второе весло, Михалычу же оставить одно весло – для двух рук, дело тогда пошло бы веселее. Но что было, то было.
Больше людей в шлюпку командир загнать не мог, не имел права: в такой операции должны участвовать только добровольцы.
– Вот зар-раза! – по-пионерски звонко, на все море, прокричал Михалыч. – В игру «Кто кого наколет» играет с нами. Но ничего-о, ничего-о, не эта железная лохань обдурит нас, а мы ее обдурим.
Он вел себя так, будто дело имел не со смертоносной штукой, способной расколоть пополам целое море, а с обычным круглым боном – морским заграждением, с которого хорошо прыгать рыбкой в воду и получать от этого удовольствие.
Корнешов не ответил, только махнул рукой, словно бы звал за собою невидимое могучее войско, указывал ему на мину: как бы тяжело ни было, как бы ни скрипели кости, выворачиваемые из суставов, а убрать эту опасную штуку отсюда придется.
Михалыч снова пошел на сближение с миной, на этот раз очень аккуратно, преодолевая пространство по сантиметру: подозревал он, что мина – живое существо, которое все видит, слышит и предугадывает действия людей… Такие мины действительно существуют, и Михалычу они попадались, здесь же, на севере, – мороки с ними было много.
Но какими бы хитромудрыми ни были эти железяки, все равно они слабее человека.
И здесь тоже будет тот же самый итог, Михалыч был уверен в этом твердо, только повозиться придется немного подольше, – как со всякой другой миной, имеющей плохой характер. Михалыч подергал усами, поерзал ими из стороны в сторону – неплохо это у него получилось. Как у опытного циркача.
На этот раз удалось приблизиться к мине на полметра – подпустила железная зараза, тихая была, только толку от этого маневра не было почти никакого: облохмаченный хвост троса опустился вертикально в воду и болтался где-то в глубине. Корнешов сунул под мину кошку, прилаженную к длинной легкой рукояти, сработанной из алюминия, попробовал пошарить там, зацепить трос, но попытка оказалась тщетной, – налетевший пузырчатый вал чуть не вывернул у него кошку из рук.
Мина проворно подскочила к шлюпке, сейчас она почти касалась борта, Корнешов со спокойным лицом показал Михалычу – отступи-ка немного назад. Тот почти невесомо зашевелил веслами, и шлюпка сразу оказалась метрах в трех от мины.
Корнешов нарисовал пальцем круг: давай-ка, Михалыч, сгородим колечко, обойдем мину по замкнутому контуру…
– Й-йесть! – вскричал звонким голосом Михалыч и принялся мастерски манипулировать веслами – они слушались его так, будто были продолжением рук.
Корнешов водил под водой кошкой, пытаясь захватить хотя бы одним зубцом огрызок троса и подтянуть его к себе.
Ну а уж дальше – вопрос техники и ловкости рук, без всякого мошенства – там они закрепят трос фалом и тихо-тихо, еле работая веслами, на одном дыхании, отведут шар в сторону, прицепят фал к буксирному концу и отволокут рогатую игрушку куда надо.