Каждый день – да что там день, каждую минуту нужно чувствовать локоть страны, которую охраняешь и если где-то на какую-то минуту это чувство неожиданно оборвется – это ЧП.
А ЧП… Так, наверное, может ощущать себя водитель машины, у которого на быстром ходу неожиданно проваливается педаль тормоза до самого пола, – ощущение, которое лучше никогда никому не испытывать.
Корнешов не мог ответить себе на вопрос, в каком состоянии он сейчас находится, понять до конца, что с ним происходит. Ему ясно было только одно – Ирина не должна участвовать в этой операции, ей риск совсем не нужен. В лицо ему плеснуло целое ведро воды, он отплюнулся, отер щеки, лоб, – вода была горькая. Не соленая даже, а горькая.
Нырнувшую под шлюпку Ирину мигом растворило море. У Корнешова на мгновение нехорошо сжалось сердце, а может, оно вообще даже остановилось: неправильно это. Он вывернул голову, увидел людей на борту сторожевика, задержал взгляд на суровом, коричневом от задубелости лице командира БЧ-2 Анисимова, представил себе, что творится у того сейчас внутри. Больше всего Анисимов желает в эти минуты нажать ногой на педаль выстрела и разнести чертову мину на тысячу осколков.
Но момент еще не подоспел. Держись, Анисимов, жди – момент обязательно наступит, как и время «Че» в любой военной операции.
Ирина с шумом вынырнула из-под шлюпки, приподняла маску, пожаловалась:
– Этот огрызок болтается, как собачий хвост – не ухватить. Сейчас сделаю вторую попытку.
– Ир, тебе надо вернуться на корабль.
– Ни за что, – она протестующее мотнула головой.
Корнешов хорошо знал упрямый характер Ирины – она и вправду ни за что не согласится уйти.
– Ты же специалист по охране биоресурсов, а не минер…
– Ну и что? Тут дело общее, и минер ты, не минер – неважно, важно поймать мину и увести ее отсюда. Под пушечный ствол.
– Да ржавь эту можно даже из пистолета расстрелять – важно пулей задеть взрыватель.
– Тем более! – Ирина снова ушла под воду и, как и в прошлый раз, мгновенно растворилась в ней, стала невидимой, ощущение это опять ударило Корнешова по сердцу.
Что она видит там, в этой черной пузырчатой воде? Там руку вытянешь и даже пальцев своих, наверное, не увидишь, не говоря уже об обрывке троса.
Конечно, Корнешов преувеличивал, вода в Баренцевом море хоть и кажется черной, но она прозрачная и стоит только выглянуть солнцу, как она немедленно приобретет другой цвет, станет зеленоватой, с нежными шевелящимися тенями – ну будто бы в воде ходят большие ленивые рыбы, – море становится совсем иным.
А вода в нем одна, прежняя, какая была, такая и осталась.
Аккуратно, стараясь не задеть ни один из сосков-взрывателей, Ирина поднырнула под мину, посмотрела, насколько длинен обрывок троса? Обрывок был недлинный, хотя и тяжелый – метров пять-шесть примерно. И сколько Лева ни будет ковырять его кошкой-ловушкой – не выловит.
И вообще он неправ – без помощи Ирины ему не обойтись.
Держась руками за трос, она прошлась по нему немного вниз. Жесткий, в рванине нитей, в напластованиях ржави металл, с трудом гнущийся, тяжелый. Накидывать на него надо удавку с двойным узлом, да закрепить покрепче, иначе уйдет – вес у этой железной дуры не менее ста килограммов, плюс сила волны – может запросто поволочь с собою даже «Трою».
Перевернувшись, Ирина прошла немного по тросу вверх и, почти невесомо оттолкнувшись от него, отплыла в сторону. Она слышала, что немцы, например, не только лепили к минам сосцы-взрыватели, но и минировали тросы. Если судно зацепит лишь обрывок троса, то мина все равно сдетонирует, все равно рванет, и судну – даже торговому, рыболовецкому, необязательно военному, уготована одна участь – поджариваться на пламени.
Нет, никаких довесков на обрывке троса не было видно… Ирина двинулась наверх.
– Ну что? – спокойным глухим голосом поинтересовался Корнешов, но тут на шлюпку навалился очередной вал, заглушил голос.
– Линь я закреплю… постараюсь закрепить покрепче, а дальше ты сам знаешь, что надо – волочь мину отсюда подальше.
– А если вытащить из воды весь трос?
– Не получится, Лева, – слишком тяжелый, сил не хватит. Готовь линь, – она приподняла очки, вытряхнула несколько капель воды, натекших внутрь, – а может, и не вода это была, может – пот. Повтоила: – Выход один-единственный – линь, а потом буксир.
Линь линем, приготовить его несложно, но в черную холодную воду нырять придется не мужчине, а женщине, и Корнешов был против этого.
– Михалыч, под банкой афганская бурдахайка стоит, вытаскивай ее на белый свет, – скомандовал Корнешов.
– Чего-чего?
– Да ящик с инструментом. Там моток хорошей веревки… Тащи!
Михалыч выждал момент между волнами, освободил одну руку от весла и выдвинул «бурдахайку» наружу. Поморщился: тяжелая, зараза. И чем ее только боцман набил? Зарплату, что ли в полтинниках получил и высыпал туда? Для остойчивости корабля.
Корнешов перегнулся через лавку, подцепил «бурдахайку» за ручку и подтащил к себе. Удавку, которая будет затянута на обрывке троса, он соорудил быстро. Чем сильнее они станут тянуть, тем прочнее будет удавка.
Не потому, что был большим умельцем по этой части, по другой причине, вполне понятной – обстоятельства брали за горло: в любую минуту из глубины могла вылезти подводная лодка или показаться большой, не боящийся штормов корабль… Положение такое, что кузнец-тяжеловес запросто может сплясать лебедя в «Лебедином озере», а бабка с репчатыми пятками – сесть за штурвал самолета компании «Ют-эйр». Чем быстрее будет уничтожена мина, тем спокойнее станет всем.
Ирина тем временем снова оттолкнулась от борта шлюпки и ушла в воду. Несмотря на все свое спокойствие, Корнешов сжался, глянул ей вслед и протестующе покачал головой: ну неженское это дело – ликвидировать мины, они бы справились с этим и без Ирины!
Он приготовил еще одну удавку, чтобы было, чем подстраховаться, затем отсек ножом кусок линя – на случай, если одна из удавок соскользнет, – пусть будет под руками кусок веревки.
Мину швыряло туда-сюда, она кувыркалась беспомощно и очень опасно: вначале какой-нибудь хрипучий вал подбивал ее к «Трое» и она, угрожающе взметнувшись на гребень, совершала бросок на несколько метров, потом ржавый шар подхватывала другая волна, отшвыривала в обратную сторону.
В воде, в глуби, броски волн почти не ощущались, хотя перемещения самого моря, огромных масс, похожих на студенистое стекло, – у строителей есть такой материал, называется «жидкое стекло», очень похоже, – происходило постоянно и было хорошо заметно, человек казался сам себе замурованным в это «жидкое стекло», будто древняя муха в балтийский янтарь.
Здесь в воде – свой мир, который человеку «неморскому» понять почти невозможно, хотя все кажется очень знакомым. Ирина нырнула ниже и увидела плоскую, заросшую травой каменную площадку – макушку подводной скалы, на ней хищный, похожий на электрический плуг здоровенный краб, он и цвет имел «электрический», будто был уже сварен в ведре, – отгрызал лапу морской звезде, тоже дурехе немаленькой, шириной со сковородку, в которой готовят яичницу на пять матросов сразу… Но малоподвижная звезда была беспомощна – ни дернуться не могла, ни пошевелиться, только зеленовато-бурый цвет ее обретал кровянисто-красный оттенок, как у сваренного краба.
Увидев удлиненный человеческий силуэт, краб почувствовал опасность, завращал зернышками глаз, прикрепленным к тонким прутикам перископов, но отказываться от завтрака не захотел и начал отстригать лапу звезде с удвоенной скоростью. По-буржуйски ведет себя членистоногий. Как американец в Африке.
Изогнувшись, будто гимнастка на соревнованиях, Ирина ластами отогнала наглого «буржуина» от несчастной звезды. Тот в панике прыгнул с края подводной скалы прямо в преисподнюю.
Чуть ниже выступа, облюбованного звездой, Ирина увидела две семужьи семьи, семги плыли неторопливо, четыре штуки: два самца и две самки. Подоспевал период нереста, скоро они из моря уйдут в реки.
Семга была наша, не норвежская – она и окрасом, и жирностью, и скоростью хода отличается от норвежской семги. Норвежская семга сидит на искусственных харчах, специально приготовленных, распухает на них, будто на дрожжах, ткни пальцем – из ноздрей начинает сало литься, как вода из крана.
Наша семга тоже не хиленькая, и мясо и сало тоже имеет, но сала в ней много меньше, и оно не течет, словно керосин из заправщика на погранцовском аэродроме, – сало у нашей семги ядренее будет, повкуснее, и сама семга наша много вкуснее норвежской, хотя и растет на природных, не самых богатых кормах.
А садковая семга – это садковая, в кормах ее много добавок, от еды с одной добавкой – один цвет у семужьего мяса, красный, допустим, от корма с другой добавкой – цвет оранжевый и так далее, ест норвежская семга корм с большим удовольствием, пробует его иногда и наша семга… Хорошо, что только иногда, потому что от корма этого инкубаторского наша семга может умереть, вот ведь как. Такие случаи ихтиологи уже зафиксировали.
Живет семга на воле примерно двадцать пять лет, иногда двадцать шесть, шесть раз приходит на нерест в родные места, дает потомство… А у норвежской семги одно потомство – превращение в сладкий жирный стейк на столе у какого-нибудь банковского работника под хорошую запивку – холодное белое вино.
Семга – рыба долгоиграющая, а вот лосось – напротив: он нерестится всего один раз и тут же ложится на дно, превращаясь в корм для родных детей.
Ирина проводила семужью стаю внимательным взглядом и, с силой оттолкнувшись от толщи воды ластами, быстро пошла вверх. Прямо под ней начиналась черная неприятная впадина, до дна впадины было далеко – сто с лишним метров, было несколько выступов, которые делали впадину мельче, но все это – извилины дна, схожие с извилинами жизни, плюсы и минусы, которые можно обнаружить везде, даже в бокале вина или во флаконе одеколона.
На поверхность шипучей волны она вышла беззвучно, вытряхнула воду из-под очков.