— Лежи… Милосердие… Инструмент… Дурак ты… Блаженный дурак и таким и остался до седых волос… Пороть надо. Ноздри рвать! И ничем другим эту сволочь никогда ты не проймешь.
Потом начались хождения следователя, адвокатов, родственников этих парней… Помнится, его с самого начала неприятно удивило то, что и следователя, и адвокатов больше всего интересовали не его рассказ об обстоятельствах дела и тем более не его оценка происшедшего, а такие вещи, как сколько бутылок было выставлено на стол на поминках, сколько их, гостей, было за столом и как долго они за ним сидели, где стоял доцент Старков и где стояли он и аспирант, когда подошел этот мальчишка, была ли у Старкова трость в руках — а известно было, что он прихрамывал и обычно ходил с тростью, — или он оставил ее тогда в квартире, кто первый сдвинулся с места после удара — мальчишка или они, и близко ли они бежали от него, ворвавшись в подворотню, или он был все-таки заметно впереди них…
В один из дней, отведенных для посещений, его навестила мать этого мальчишки — молодая еще женщина лет тридцати с небольшим, худенькая, востроносая, вся какая-то забитая, в заштопанной кофте и с давно, видимо, немытой головой. Она пристроила на тумбочке у его изголовья какой-то целлофановый кулечек и уселась на табуретку у него в ногах, сложив руки в коленях и уставившись глазами в пол. Он молчал, она тоже, не очень, наверное, понимая сама, зачем она пришла и что в таких случаях полагается говорить.
— Простите его, — тихо, почти шепотом выдохнула она наконец. — Он не злой…
— Я-то прощу… Суд, наверное, не простит, — так же тихо ответил он.
— Он у меня один… И я одна… Отец с нами не живет… Он был раньше хороший мальчик, ласковый… Соседи никогда не жаловались… Такое с ним в первый раз… Мне и на фабрике обещали, что больше меня теперь во вторую смену ставить не будут. Я теперь все вечера буду с ним.
— Я понимаю… Только меня-то вы зря просите… Вам Алексея Николаевича Старкова просить надо… Он-то, говорят, теперь на один глаз почти ослеп… И суд просите… Но, боюсь, бесполезно…
— Адвокат говорит, есть надежда… Что, может, в колонию и не пошлют… Если докажут, что Алексей Николаевич хотел его побить…
В другой раз, когда он был не один, а с Татьяной, его посетила пара — родители, как он понял, главного из тех шестерых. В отличие от той женщины эти держались много увереннее — по ним уже с порога было видно, что эти-то двое знали, куда и зачем они пришли. Мать парня, судя по налитым, крепким щекам, по объемистому бюсту и невероятной толщине икр, распиравших ее высокие, до колен сапоги так, что они вот-вот должны были лопнуть по швам, по количеству колец на пальцах и высоте шиньона на крашеных и перекрашенных волосах, была явно из торгового мира и была, конечно, главная ударная сила в семье; отец же, худой, угрюмый и, по-видимому, пьющий человек (как выяснилось, мастер из автосервиса), держался все время как бы за спиной у нее — тоже, несомненно, зная себе цену, но по долгому жизненному опыту предпочитая выставлять всегда вперед ее, а не себя. Войдя, она широко разложила по тумбочке и по подоконнику множество коробок и банок, тут же вызвала из коридора няню и, сунув ей в карман халата какую-то бумажку, послала еще за одним графином с водой — для букета цветов, который они принесли с собой, потом, обнаружив, что табуреток в палате на троих не хватает — палата была двухместная, сосед Горта, уже выздоравливавший, в это время где-то гулял, — сама вышла в коридор и притащила оттуда, грохнув им о порог, еще один стул.
Надо отдать этой тетке должное — она недолго задержалась на всех этих пустяках о погоде, о его здоровье, о том о сем…
— Александр Иваныч, — придвинулась она поближе к нему: ноздри его тут же ухватили запах крепких, сладковатых духов, перемешанных с таким же крепким запахом пота. — Вы человек образованный, доцент… Так сказать, воспитатель молодежи… Поверьте, своими руками, кажется, задушила бы мерзавца, даром что мой сын… Ну, чего ему не хватало? Чего? Из армии пришел, в техникум пристроили, жениться собрался, в доме все есть… Живи себе и живи… Нет, водка проклятая, дружки, пропади они все пропадом… И что ж теперь — тюрьма?.. Я мать, понимаете — мать? Разве я могу спокойно смотреть, как погибает сын? Я ж его вынянчила, вырастила, ночей не спала… Из тюрьмы-то знаете какие теперь выходят? Что ж я потом-то с ним делать буду?.. И все из-за чего? Из-за дружков, из-за босяков этих несчастных, будь они прокляты, окаянное отродье… Ведь пропадет парень, как пить дать пропадет… Кто бы нас-то с отцом хоть пожалел… А, Александр Иваныч? Слава Богу, врачи говорят, все обошлось, вы теперь на поправку пошли… Александр Иваныч, просим вас, умоляем… Спасите парня, нас спасите… Вам-то теперь какая корысть его губить? Ну, приключилось несчастье, было… Назад-то ничего уж теперь не вернешь… Вы поправитесь, опять на работу пойдете, жизни будете радоваться, дочек растить… А ему — конец? Ведь ему этим летом только двадцать один год исполнился, Александр Иваныч… Он еще человеком станет, не хуже других… Может быть, мы сумеем как-нибудь договориться? А, Александр Иваныч? Вы в обиде не будете — Богом клянусь…
— Подождите, подождите… Я что-то плохо понимаю вас… Я-то чем вам могу помочь?
— Можете, Александр Иваныч, можете… Вы очень можете… Все теперь зависит от вас…
— Все? Что именно — все?
— Как дело повернуть… Если вы признаете, что вы и ваши товарищи сильно выпимши были… И мальчишку этого напугали, погнались за ним… Да еще если в деле будет ваше заявление, что вы ничего не имеете против них…
— Так… Интересно… — Ему вдруг отчего-то стало весело: ничего не скажешь, молодцы! Эти будут жить… Эти всегда будут жить! Что бы ни произошло… — Надо, значит, чтобы я всю вину взял на себя? Так я вас понял?.. Неплохо придумано… Честное слово, неплохо… А мне, позвольте узнать, в качестве компенсации что вы предлагаете? Так сказать, за любовь договоримся или все-таки за что еще?
— Ну зачем же так, Александр Иваныч — за любовь… Мы люди скромные, положение занимаем небольшое… Но и у нас тоже кое-что есть… Тысячи две мы бы, я думаю, наскребли…
— Две? Всего две? За то, что чуть-чуть было не убили человека?.. Негусто… Прямо скажем, негусто… Как я понимаю, вряд ли больше, чем дают теперь сверху за хороший мебельный гарнитур…
— Какие же две, Александр Иваныч? Две — это только от нас… А другие? Другие-то тоже что-нибудь соберут… Главное — договориться… Но, конечно, если две мало, Александр Иваныч… Если вы считаете, что мало, можно, наверное, будет и три… Сожмемся, продадим что-нибудь, чего уж там… А, да что о нас говорить…
— Можно и не так, Александр Иваныч, — вмешался молчавший все это время ее муж. — Можно и по-другому. У вас ведь нет машины?
— Ну нет…
— Мы бы все вместе собрали бы вам на машину. И достали бы вам ее… Если и не новую, то это так просто, только говориться будет, что не новая. Отвечаю, я бы вам все в ней сделал в лучшем виде, никогда бы и горя не знали с ней. И после тоже я бы ее обслуживал, прямо бы ко мне и приезжали… Не верите — спросите у людей. Меня знают, ко мне всегда в очередь стоят…
— И так можно, — поддержала она. — Соглашайтесь, Александр Иваныч… И так, и так вы ни с какого боку не внакладе… Человек вы серьезный, уважаемый. Вам-то что от того, что парня засудят? А так и вам хорошо… Наверное, года за два ваш заработок, не меньше. И то если не пить, не есть…
Вот это-то последнее замечание, видимо, и переполнило чашу терпения Татьяны, молча, отвернувшись к окну, сидевшей до этого в углу. Она вскочила:
— Сейчас же… Сию же минуту убирайтесь отсюда вон!
— Почему? — искренне удивилась тетка. Лицо ее продолжало выражать полнейшее миролюбие. — Александр Иваныч вон не возражает, слушает нас… Мы с ним про дело говорим…
— Убирайтесь сейчас же! Сейчас же вон! Или я закричу…
— Да что вы, гражданочка, будто с цепи сорвались? Мы же по-хорошему, не чего-нибудь… Что я такого сказала, что вы вскинулись?
— Последний раз предупреждаю — я закричу!
— Александр Иваныч, да что ж это такое, в самом деле? Вы же вроде поняли нас… Условия стали ставить…
— Уходите… Она права… Лучше вам уйти…
— Уйти?.. Ну, ладно. Уйдем, — поднялась она с табуретки. За ней поднялся и муж. — Но мы еще придем. Мы по-другому придем… Не хотите миром? Не надо… Думаете, и на вас никого нет? Найдем! И на вас найдем… Это еще неизвестно, кто там будет — вы или мой сын… Пьяницы, хулиганы! Напились, на мальчонку навалились, бугаи… Нашли над кем куражиться… Доценты, профессора… Давить вас надо, таких профессоров! Лежишь теперь — и поделом тебе, лежи. Поделом! Твое счастье, что не сдох… Ничего, сдохнешь, сволочь, дай срок…
Вечером, перед ужином, на полчаса забежала Верочка. Он не раз пытался запретить ей приходить, кроме как по воскресеньям, — достается им теперь, бедным школярам: как ни верти, получается полный рабочий день, а им ведь и поиграть еще во что-нибудь хочется, и на улицу пойти, и с книжкой поваляться, животом на диване, задрав ноги кверху, но она не слушалась его, приходила почти каждый день. Хорошо еще, что больница была недалеко от их дома, у Петровских ворот, две троллейбусные остановки пешком, а то и того ближе — прямиком через проходные дворы. Конечно, ворчал он больше так, для порядку, на самом-то деле его ужасно радовали ее приходы, он ждал их, даже как-то готовился к ним, обдумывал, вспоминал, что еще они не успели в прошлый раз обсудить, что еще он хотел ее спросить тогда, но так и не спросил… Что ж… Все естественно… У старшей уже своя жизнь, у нее жених, скоро замуж выйдет, да с ней они и не были никогда особенно близки: отец ты — ну и отец, значит, так надо, а дома ты, нет ли, разговариваешь ли ты или молчишь — твое значение не в этом, а в том, что ты вообще есть… Ну а жена… Что ж жена… Чего они с ней не обсудили до сих пор, за их двадцатипятилетнюю совместную жизнь? Чего еще не сказали друг другу? Все сказано, все сказали. И надо благодарить Бога хотя бы уж за то, что им до сих пор еще не тяжело вместе, что им можно и теперь, под старость, как в былые времена, без всякой натуги посидеть рядом вдвоем и помолчать: ты думаешь о своем, она о своем, и обоим, в общем-то, хорошо…