Мне бы определенно тогда несдобровать — времена еще были весьма и весьма неясные — если бы меня сразу не взял бы под свою высокую руку М. С. Горбачев, публично заступившись за эту статью. Но даже и после его такого заступничества тот невероятный шквал писем, звонков, проклятий, приглашений, который обрушился тогда на мою голову, вынудил меня из чувства элементарного самосохранения лечь, как говорится, на дно. Пусть он малость уляжется, этот шум, а там… А там посмотрим.
Но один все-таки звонок заставил меня тогда вылезти из своей норы. Коллеги из Института Востоковедения Академии Наук, где я был давним членом Ученого совета и где, к тому же, работала моя жена, все-таки уговорили меня выступить у них с лекцией. Мне бы, дураку, когда я поднялся на третий этаж их здания на Рождественке, уже с порога насторожиться: это что же, ребята, не один, как обычно, а целых три зала у вас радиофицированы? И почему такая ужасающая толпа народу здесь? Это же не концерт Пугачевой, это закрытая лекция для специалистов — к чему весь этот парад-алле?
Лекция была о наших экономических делах, и прошла она, должен сказать, достаточно интересно. Зал гудел, спорил со мной, поминутно мне приходили записки, и на каждую из них надо было отвечать… Но особый шум и спор, помню, вызвало мое утверждение, что даже не с моральной, а с чисто циничной, практической точки зрения вся система ГУЛАГа была лишь одной сплошной глупостью.
— Чего мы добились ею? — спрашивал я с трибуны. — Чего мы добились тем, что пропустили сквозь лагеря семнадцать с половиной миллионов человек? Два канала прорыли? Так один из них, Беломорский, на поверку оказался и вовсе не нужен. Золото? Лесоповал? Так известно, что труд одного вольнонаемного равен труду девяти-десяти заключенных. Железная дорога Салехард-Игарка? Так по ней ни один поезд никогда так и не проехал после ее постройки. А сколько жизней человеческих на ней погубили? Зачем?
Ну, и так далее, и тому подобное. В общем, много чего я по этому поводу говорил, и много с чем тогда соглашался или, наоборот, возражал мне зал.
А на утро — мать честная! «Голос Америки» сообщает, что впервые в Советском союзе профессором Н. Шмелевым названа цифра заключенных, пропущенных сквозь ГУЛАГ. А затем «Крисчен сайенс монитор» публикует то же самое да еще с добавлением: пусть профессор Шмелев не отпирается — пленка с записью его выступления у нас. А за ней и другие западные газеты, и другие радиостанции. А потом звонки от всякого нашего высшего начальства: ты откуда взял эту цифру? А если раньше знал — почему нам прежде не сказал?
Ну, на это-то ответ у меня был один: слышал от самого Н. С. Хрущева, за столом слышал, двадцать семь лет назад. Сам-то я, конечно, ее, эту цифру не считал, возможностей к тому, понятно, не было. А судя по всем прикидкам — похожая на правду была цифра… Кстати, так оно и оказалось в конце концов, только получилось еще больше. И существенно больше!
И как на грех, через два-три дня мне ехать в Америку. Важная для меня была поездка — двадцать лет до того я глухо был «невыездной». Но, помню, как представлю себе где-нибудь еще в аэропорту Кеннеди репортера с микрофоном: «Скажите, профессор Шмелев, это действительно правда — ваше сообщение о семнадцати с половиной миллионов в ГУЛАГе?» — так и ехать никуда не хочется. Ну вас всех к черту! Провались она, эта ваша Америка. Что ж вы так по-разбойничьи с людьми-то обращаетесь, а? Кто-нибудь спросил у меня разрешение на это цитирование? И как вообще к вам попала эта пленка, черт бы ее побрал?
Нет, насколько я знаю себя, это был уже не страх. Это было другое: от природы, наверное, присущее мне отвращение ко всякому публичному скандалу, тем более скандалу, в центре которого я сам. Между прочим, именно поэтому я ни разу в своей жизни и не присутствовал ни на одном митинге, не стоял ни на каком грузовике, да еще с микрофоном в руках, посреди площади, под рев и крики толпы. Не важно, о чем мог быть этот митинг: «за» или «против» — мне все равно.
Одним словом, почесав в затылке, отправился я к нашему институтскому «выезднику» полковнику КГБ Владимиру Николаевичу К. отказываться от этой поездки. Причем решительно отказываться.
— Ну, что ж такое, Владимир Николаевич? Куда ж службы все эти ваши смотрят? Закрытая, понимаешь, лекция для специалистов. И вдруг — «Голос Америки», «Крисчен сайенс монитор»…
— Да ты не волнуйся, Петрович. Не бери в голову! Найдем, непременно найдем… И вообще, ты не надо, ты того… — вдруг поднялся он во весь свой рост, и, упершись кулаками в стол и явно обращаясь ко всем невидимым устройствам, которыми, конечно же, была, как тогда полагалось, оборудована его комната, вдруг рявкнул куда-то в угол и вверх — так, что задрожали оконные стекла и тренькнул графин на подоконнике:
— Не дрейфь, Петрович! Не дрейфь… Не хера было семнадцать с половинной миллионов сажать!
А действительно: на кой хрен было их сажать, эти семнадцать с половинной миллионов? Зачем, по какой такой практической надобности? Может быть, хоть сейчас господин Зюганов и вся его компания ответят на этот простенький, но, как ни круги, основополагающий для нас вопрос?
Ах, как же хочется, если бы кто знал, когда-нибудь увидеть чудо! Настоящее, всамделишное чудо, происходящее на твоих глазах, а не довольствоваться лишь слухами о нем. Увидеть и поверить в пять хлебов и две рыбы, которыми была накормлена огромная толпа, или в воскресение Лазаря, или в кита, извергающего из своего чрева несчастного Иону при всем, как говорится, честном народе. По-моему — прости мне, Господи, мое святотатство! — высшие силы могли бы хоть раз за жизнь обеспечить каждому из нас такое неопровержимое свидетельство того, что в мире царствуют не хаос, не бестолковое движение молекул туда-сюда, а сила и порядок, которым все-таки не чуждо и снисхождение к малым сим, из века в век изнемогающим под бременем страха, сомнений и неверия ни во что.
А впрочем… А, может быть, не к вышним силам должен быть обращен этот упрек? Может быть, он должен быть обращен к нам самим? И чудеса действительно происходят, и происходят на наших глазах, только мы не замечаем, не осознаем, что это именно и есть чудеса, это именно и есть глас Божий и свидетельство Его неравнодушия не только к тому, что происходит в мире, но и к каждому из нас? Ведь если всерьез покопаться в своей жизни, наверное, многие, если не все, обнаружат, что нечто загадочное, таинственное, не объяснимое никакими резонами и логическими построениями случалось и с ним…
А мне даже, должен сказать, довелось однажды выступить в роли ясновидца. Причем бесспорного ясновидца: прогноз мой в конце концов сбылся чуть ли не день в день.
Было это на теплоходе «Шота Руставели», на Мальте, в порту Ла-Валлетта, на пресс-конференции для российских и иностранных журналистов, в самом конце мая 1991 года. Среди прочих вопросов, я вдруг получаю из зала и такой:
— Скажите, профессор Шмелев, будет ли в России военный переворот?
Обычно я человек чуть замедленной реакции, прежде тем, как ответить, мне обязательно нужно немного поэкать и помекать, поскрести, почесать в затылке. А тут, совершенно неожиданно для себя, сходу, сразу, ни на секунду не задумываясь, вдруг выпаливаю в ответ:
— Уверен, будет. Месяца через два-три. Но продлится он недолго: всего два-три дня.
Наверное, я бы не решился об этом рассказать, если бы при том не присутствовали свидетели: наши известные публицисты Г. С. Лисичкин и Ю. Д. Черниченко и академик Н. Я. Петраков. И если бы потом, в первых числах сентября 1991 года, эту пресс-конференцию у нас в Москве не прокрутили вновь по телевидению: запись ее на видео у меня и сейчас еще лежит дома в столе.
Откуда мне пришел тогда в голову этот ответ? А черт его знает! Честное слово, как и все, не знал я тогда и не подозревал ни о чем. Но ведь пришел же! Так, может, грех все-таки упрекать высшие силы в невнимании? Может, он, внутренний голос, который мы столь часто и столь безжалостно топчем в себе — это и есть то, что мы с таким отчаянием, без толку, ищем всю жизнь где-то на стороне, вне себя?
Уверен, Юрий Федорович Карякин, известный московский литературовед и мой когда-то близкий друг, обязательно войдет в российскую историю. Причем войдет дважды: один раз со знаком плюс, другой — со знаком минус.
Плюс, думаю, — это когда он первый у нас в стране в 1989 году в Кремле, на Съезде народных депутатов СССР, публично предложил М. С. Горбачеву похоронить наконец В. И. Ленина по-человечески, вынести его тело из мавзолея и предать, как полагается, земле. Минус — когда он на той знаменитой встрече «политического Нового года» в декабре 1993 года там же в Кремле, после только что закончившихся парламентских выборов, прокричал в телевизор на всю страну: «Россия, ты сдурела!»
Нет, не Россия тогда сдурела, дорогой ты мой Юрий Федорович. Сдурели те, кто тогда собрался праздновать — Е. Гайдар и его команда. Это до какой же степени надо было быть «упертым», до чего же презирать все это «быдло» и не понимать ничего в людях, чтобы на полном серьезе быть уверенным, что «человек с улицы» проголосует за них после всего того, что они с ним сделали!
А вот мысль о том, что надо наконец предать тело усопшего «великого вождя» земле, что иначе его неприкаянная тень и дальше будет бродить по свету, смущая людей и не давая жизни успокоиться, я услышал, должен сказать, еще задолго до того, как она прозвучала с трибуны Съезда. Признаюсь, сам я раньше об этом никогда не думал. И задумался лишь тогда, когда впервые услышал ее, эту мысль, причем услышал в весьма своеобразных обстоятельствах.
Было это в Армении, на озере Севан, в середине 70-х годов, в маленьком доме отдыха, расположившемся на глубоко вдающемся в озеро мысу. Надо сказать, что и вокруг озера, и в самом городке Севан живет особая порода армян. И сейчас еще среди них можно встретить эдаких саженного роста мужиков, светловолосых, с голубыми глазами, с пудовыми кулачищами. Генетика ли тому причиной или удаленность и суровый климат Севана, где зимой морозы бывают и до тридцати градусов — не знаю, судить не берусь.