Ну, вылезаем, бледные, из машины — шофер, мой сопровождающий и я. Из «Москвича» тоже вылезает такая же бледная, с трясущимися руками, пара средних лет, как оказалось потом, муж и жена, сельские учителя из какой-то близлежащей деревни. Он, видите ли, виноват, он по ошибке не налево, а направо посмотрел прежде, чем нажать на газ! Лопух, кретин, деревенщина, черт бы тебя, дурака, побрал! Не налево, а направо! Отправил бы, сено-солома, троих на тот свет вот так за здорово живешь, а потом иди, доказывай, где оно лево, где право…
— Что ж вы так, друзья, а? — обращается к ним, уже немного успокоившись, мой сопровождающий. — Гостя ведь везем. Русского писателя Николая Шмелева. А вы…
— Да? Неужели?! — всплескивает руками жена этого лопуха. — Николая Шмелева? «Пашков дом»? Господи, вот неожиданность! А у нас как раз в багажнике книжка ваша лежит… Простите, а можно нам автограф ваш подписать?
И еще один раз, помню, мой читатель столь же сильно тронул меня. Только очень уж печально тронул. Надо сказать, что я никакой телезритель и никакой радиослушатель — кроме музыки, да и то «ретро», обычно не слушаю ничего. А тут как-то жена зовет: «Иди, послушай. Елена Майорова читает тебя». — «Ночные голоса». Оказывается, она и раньше не раз читала по радио эту вещь, говорят, любила ее, а в тот вечер, вскоре после ее трагической гибели, радио решило специально повторить ту запись… Какая же была актриса! И как же она читала… Значит, все-таки дошло, до людей дошло! А потом на каком-то публичном вечере я вдруг получаю из зала записку: «Вам ничего не скажет мое имя, и я не буду его называть. Дело не в имени. Дело в том, что Вы и Елена Майорова всю душу перевернули мне вашими „Ночными голосами“. Как я плакала — это же про меня, про меня! Спасибо вам…» Вот эта записка, считаю, и была второй моей литературной премией за мою жизнь.
А третью мне присудил журнал «Знамя» за коллекцию моих рассказов «Curriculum Vitae», опубликованную в августовском номере его за 1997 год. И что для меня особенно важно, можно даже сказать, единственно важно — по номинации «за повышенный читательский интерес». Должен сказать, что я давно уже и стойко исповедую в своем отношении к литературе один единственный принцип: скучно или не скучно. Скучно — никакими вставаниями на уши, никакими потугами, а тем более эпигонскими вывертами полуграмотных недоучек меня не проймешь. Не скучно — значит, имеет полное право на жизнь! А как, почему, про что это все написано — уже не важно. Можно бы, конечно, к этому принципу добавить еще один, столь же давно известный миру: «не ясно самому — не пиши». Но это уж слишком далеко заведет нас в литературоведение. А мне здесь хотелось бы ограничиться лишь одним: еще раз выразить свою радость, что получил я эту премию именно «за читательский интерес».
Это было в конце 70-х годов. К тому времени нашей самой тесной дружбе с Л.X. насчитывалось уже никак не меньше двадцати пяти лет. Чего только за эти годы не было! И печали, и веселье — все, как говорится, делили пополам.
И вот однажды, после какой-то международной научной конференции, вызывает меня к себе и.о. директора института, где я тогда работал, академик Ю. С. Ширяев.
— Петрович, плохо дело.
— Да? А что стряслось?
— По моим сведениям, на тебя в инстанции поступил донос. Поганый, должен сказать, донос! Будто бы ты на заключительном банкете, спьяну или как, сказал этому английскому профессору Норману Скотту — а он, как известно, давний, кадровый разведчик Интеллидженс Сервис: «Погоди, Норман! Вот Брежнев помрет, мы такую с вами разрядку устроим…»
— Юра, да ты что?! Ты что меня совсем за идиота считаешь?
— Я-то не считаю, ты не кипятись. Но бумага такая и в КГБ, и в ЦК есть. Это точно.
— Ах ты, черт… Какая же сволочь настучала, а? Ты-то хоть знаешь?
— Ну, допустим, знаю. Но сказать, сам понимаешь, не имею права. Одно только скажу: поищи среди своих ближайших. Самых ближайших…
— Постой, постой… Кто на том банкете рядом со мной сидел? Л.Х.? Ну, конечно, Л.Х.! Но, Юра… Не может быть! Не может такого быть. На кой хрен это ему надо было? Двадцать пять лет же совместных за спиной. И лучших наших лет! И его, и моих…
— А, да проснись же ты наконец! Не будь, в самом деле, дураком… И вообще… Спусти эти твои двадцать пять лет в унитаз! Знаешь, как? Дерни за ручку — и в унитаз! А больше я тебе ничего не скажу…
Чуть ли не всю мою сознательную жизнь была у меня мечта: хоть одним глазком заглянуть в мое досье. А когда, уже в горбачевские времена, возникла, пусть и не надолго, такая возможность — я сам от этой возможности и отказался. Испугался? Да, испугался. Испугался того, что там может быть. А вернее, того, кто там может быть. Если уж и двадцать пять лет самой тесной, еще со студенческой скамьи, дружбы не резон, то кого же еще я там найду? Мало мне и так от жизни оплеух? Нет, Бог с ним, с этим досье! Лучше уж в неведении так и доживу. Все поменьше будет злобы на жизнь и на людей. И надо сказать, этой позиции я стойко и придерживаюсь вплоть до сегодняшнего дня. А досье, между тем, все, наверное, растет, растет…
Когда я сегодня слышу никак не стихающие у нас вопли о необходимости так называемой «люстрации», то есть публичного объявления вне закона всей прежней партноменклатуры и всех стукачей, я думаю: Ребята, да вы с ума сошли! Требовать «люстрации» в стране, где каждый десятый был членом партии и каждый десятый, а то и пятый был вынужден сотрудничать с органами? Вы что, хотите новое побоище устроить, только, так сказать, с обратным знаком? А, как известно, у нас стоит только начать — потом уже ничем обвал не остановить. Да и кто будет «люстрировать»? А. Д. Сахаров, или А. И. Солженицын, или Д. С. Лихачев ведь этого делать не будут. А будет делать наверняка какой-нибудь очередной негодяй, охотник строить себе жизнь и карьеру на чужих костях. А их, этих охотников, у нас, известно, хоть пруд пруди.
Да и кто они, эти невидимые миру миллионы добровольных и недобровольных сотрудников органов? Скажем, любого гражданина Советского Союза, хоть раз побывавшего в былые времена туристом за границей, можно в принципе прямо с порога относить к тайным осведомителям КГБ. А что? Отчет о такой поездке он обязан был писать? Обязан. И каждый турист такой отчет и писал. А где он, теперь, этот отчет? Голову кладу — либо в картонной папке с надписью «Хранить вечно», либо в компьютере где-нибудь в соответствующем подвале, и будет он там лежать до скончания всех времен.
Да и я сам, строго говоря, тоже шпион. Как-никак десять лет проработал в Институте США и Канады Академии Наук. И отчеты тоже разные писал. Причем иногда, прямо скажем, очень даже серьезные отчеты.
Помню, к примеру, как весной 1990 года нас, нескольких московских политиков, ученых и публицистов, пригласили в Майами на первую в истории встречу советской общественности с кубинской эмиграцией в США. И по ходу этой встречи меня вдруг приглашают на ланч с лидером американских кубинцев, «президентом республики Куба в эмиграции» Мендосой. Ничего, приветливый и весьма неглупый оказался при ближайшем рассмотрении человек. Теперь это уже, конечно, история — он умер в 1997 году.
— Как вы, профессор, считаете, сколько сейчас примерно Куба должна Советскому Союзу? — помню, спрашивает он меня.
— Точно сказать, господин Мендоса, конечно, не решусь. Но приблизительно 26–27 миллиардов долларов за Кубой, думаю, есть.
— Слушайте, отдадим! Честное слово, заверяю вас от имени всей кубинской эмиграции — отдадим все до последнего цента. Лет этак за пять — за шесть. Помогите только избавиться от Кастро! Так и передайте советскому руководству — все отдадим…
Конечно же, я передал — и не мог не передать. И сейчас бы, доведись, сделал бы то же самое. Ну, и кто я после этого по меркам всех этих громогласных наших «люстраторов»? Самый что ни на есть настоящий агент. И надо меня в шею гнать отовсюду вон.
А вообще… А вообще приходит мне на ум в связи со всем этим одна история. История, приключившаяся с известнейшим нашим писателем Юрием Владимировичем Давыдовым, автором нашумевшего в свое время романа «Глухая пора листопада» и многих других, столь же замечательных книг. Человек он негромкий, но если бы меня спросили, где искать в России совесть, я бы отослал спрашивающего все-таки в первую очередь не в церковь, а к нему.
Конечно, прежде чем предать эту историю гласности, я спросил его разрешения. И он, спасибо ему, разрешил, потребовав только, по русскому обычаю, одного — поставить бутылку, если она будет все-таки опубликована. Юра, уверяю тебя, не одну поставлю — две! Если это все-таки попадет в печать. Честное благородное — две!
Надо сказать, что судьба у него типично российская. В войну — молоденький флотский лейтенант. После войны — писатель, журналист, сотрудник газеты «Красный флот». Потом — арест по доносу, естественно, ни за что, потом шесть-семь лет тюрем и лагерей, потом выход на волю и реабилитация, разумеется, без всяких там «глупостей», вроде извинений, компенсаций и прочей ерунды. Но, как он сам считает, в тюрьме и лагерях ему повезло: оказалось, что кое-кто из блатных читал его рассказы, да и человек он был всегда общительный, дружелюбный, так что и там его, можно сказать, любили, и никто его особенно не притеснял.
«И вот, — рассказывал он мне, — сидим мы как-то в „Нарве“. Знаешь, на углу Цветного бульвара и Самотеки? (Еще бы мне не знать! Это был первый ресторан в моей жизни, и школа моя была тут же рядом, за углом, на Трубной.) Сидим я и два моих корешка по лагерю, уголовники, оба только-только что освободились. Ну, понятно, беседуем, выпиваем и закусываем, как положено. А лето, жарко, окна ресторана распахнуты настежь на улицу. И вдруг я вижу, как прямо у окна останавливается и закуривает человек в форме капитана первого ранга. А, закурив, стоит и, видимо, кого-то ждет. И я этого человека знаю! И человек этот как раз тот самый каперанг, замглавного редактора нашей газеты, по доносу которого я и сел семь лет назад. Я, конечно, побледнел, дыхание перехватило…