— Сначала умойся, приятель! — крикнул мне водитель пикапа полминуты спустя.
«Мустанг», оказалось, открывал «эскорт»: за ним последовал «плимут», за «плимутом» — «виннебаго», полный детишек, увлеченных дракой подушками. Никаких признаков Долана.
Я посмотрел на часы. Двадцать пять минут двенадцатого. Если «кадиллак» появится, то очень скоро. Самое время.
Стрелки моих часов медленно передвинулись. Без двадцати двенадцать — и все еще никаких признаков Долана. Мимо проехали новенький «форд» и катафалк, черный, как дождевая туча.
«Он не приедет. Отправился по магистральному шоссе. Или полетел самолетом.
Нет. Приедет.
Не приедет. Ты боялся, что он учует тебя, и он учуял. Вот почему изменил свой маршрут».
Вдалеке солнечный луч блеснул на хромовой облицовке машины. Большой автомобиль. Похож на «кадиллак».
Я лежал на животе, упершись локтями в песок обочины, прижимая бинокль к глазам. Автомобиль исчез за возвышенностью шоссе… снова появился… скрылся за поворотом… и выехал опять.
Это действительно был «кадиллак», но не серебристо-серый, а цвета темно-зеленой мяты.
Далее последовали тридцать самых ужасных секунд в моей жизни: тридцать секунд, растянувшихся на тридцать лет, Что-то в моем сознании ясно и бесповоротно заявило, что Долан поменял старый «кадиллак» на новый. Разумеется, он делал это и раньше, и хотя еще ни разу не приобретал зеленого автомобиля, это отнюдь не запрещено законом.
Другая половина моего рассудка настойчиво твердила, что по шоссе и дорогам, соединяющим Лас-Вегас и Лос-Анджелес, ездят десятки — нет, сотни — «кадиллаков» и вероятность того, что этот, зеленый, принадлежит Долану, не больше одной сотой.
Глаза застилало потом, мешая смотреть, и я опустил бинокль. Он все равно ничем не сможет мне помочь. К тому времени, когда я увижу пассажиров, будет слишком поздно.
Уже сейчас слишком поздно! Беги вниз и опрокинь знак объезда! Ты упустишь его!
Давай-ка я скажу тебе, кто окажется в твоей ловушке, если ты уберешь знак объезда: двое старых богатых людей, едущих в Лос-Анджелес повидаться с детьми и съездить с внуками в Диснейленд.
Да нет же! Это он! Не упусти свой единственный шанс!
Совершенно верно. Единственный шанс. Так что используй его и не поймай в ловушку невинных людей.
Но это Долан!
Нет, не он.
— Прекратите, — застонал я, хватаясь за голову. — Прекратите, прекратите. Уже слышался шум мотора.
Долан. Старики. Дама за рулем. Тигр. Долан. Ста…
— Элизабет, помоги мне! — простонал я.
«Милый, у него никогда, на протяжении всей жизни, не было зеленого „кадиллака“, — прозвучал словно по заказу ее голос. — И никогда не будет. Это не он».
Головная боль прошла. Я заставил себя встать, вытянуть руку с поднятым вверх большим пальцем.
В «кадиллаке» не было стариков, не было там и Долана. В машину втиснулось с дюжину хористок из Лас-Вегаса и преклонных лет плейбой в самой большой ковбойской шляпе и самых темных очках, которые я когда-либо видел. Одна из хористок окинула меня равнодушным взглядом, и «кадиллак», хрустнув шинами по гравию, свернул на объездную дорогу.
Медленно, чувствуя себя до предела измученным, я снова поднял бинокль. И увидел его.
Невозможно было ошибиться в «кадиллаке», показавшемся на дальнем конце прямого трехмильного отрезка, — он был серебристо-серым, как небо над головой, но выделялся с поразительной четкостью на фоне темно-коричневых холмов на востоке.
Это был он — Долан. В одно мгновение исчезли сомнения и нерешительность. Теперь они казались далекими и глупыми. Это был Долан, и мне не нужно было видеть серебристо-серый «кадиллак», чтобы понять это.
Я не знал, доходит ли до него мой запах, но его запах я чувствовал.
Теперь, когда я знал, что он приближается, мне стало легче передвигать усталые ноги.
Я вернулся к огромному знаку «Объезд» и опрокинул его в кювет надписью вниз, накрыл брезентом песочного цвета и засыпал пригоршнями песка круг, на который он опирался. Общее впечатление не было столь идеальным, как поддельная полоса шоссе, но мне казалось, сойдет и так.
Теперь я подбежал к следующей возвышенности, на которой оставил фургон, представлявший сейчас собой еще одну декорацию — машина, временно брошенная владельцем, который ушел то ли за новой покрышкой, то ли отремонтировать старую.
Я забрался в кабину фургона и улегся на сиденье, чувствуя, как колотится сердце.
И снова потянулось время. Я лежал, прислушиваясь к шуму приближающегося автомобиля, а его все не было, и не было, и не было.
Они свернули. Долан в последний момент почуял ловушку… или что-то показалось подозрительным ему или кому-то из его людей… и они свернули.
Я лежал на сиденье, спина моя горела от нестерпимой боли, глаза крепко зажмурены, словно это позволяло мне лучше слышать. Это звук мотора?
Нет — всего лишь ветер, задувавший теперь с такой силой, что горсти песка летели в борт фургона. Нет, не приедут. Свернули в объезд или поехали обратно. Всего лишь ветер. Свернули в объезд или…
Нет, это не просто ветер, это был шум мотора. Его звук нарастал, и через несколько секунд автомобиль — один-единственный автомобиль — промчался мимо меня.
Я сел и схватился руками за руль — мне нужно было держаться за что-то — и глядел вперед через ветровое стекло выпученными глазами, прикусив язык.
Серебристо-серый «кадиллак» плавно скользил по склону, приближаясь к ровной поверхности шоссе со скоростью пятьдесят миль в час или чуть быстрее. У «кадиллака» даже не вспыхнули тормозные огни. Они не почуяли ловушки. У них не возникло ни малейшего сомнения до самого конца.
Произошло следующее: внезапно «кадиллак» поехал не по поверхности шоссе, а углубляясь в него. Иллюзия асфальтового покрытия была настолько убедительна, что у меня закружилась голова, хотя я сам создал эту иллюзию. Сначала «кадиллак» Долана погрузился до середины колес, затем до уровня дверей. Мне пришла в голову причудливая мысль: если «Дженерал моторс» захочет выпускать роскошные подводные лодки, при погружении они будут выглядеть именно так.
До меня доносился хруст ломающихся деревянных реек, поддерживающих брезент. И я услышал треск рвущегося брезента.
Все это длилось меньше трех секунд, но эти три секунды я запомню на всю жизнь.
У меня создалось впечатление, что от «кадиллака» над поверхностью шоссе остались только крыша и пара дюймов поляризованных стекол. Затем послышался громкий тупой удар — звук бьющегося стекла и сминаемого металла. В воздух поднялось облако пыли, которое порывом ветра унесло вдаль.
Мне хотелось скорее пойти к этому месту, но сначала нужно было привести в порядок знаки, указывающие на объезд. Мне не хотелось, чтобы нас прерывали.
Я вышел из фургона, достал снятое колесо, поставил его на прежнее место и вручную затянул все шесть гаек. Я затяну их туже потом; пока мне нужно было всего лишь подъехать к тому месту, где начинается объезд.
Трясущимися руками я выдернул домкрат и рысцой подбежал к задним дверям фургона. Остановился и прислушался, наклонив голову. Я слышал вой ветра.
А из длинной продолговатой ямы на дороге доносились крики… или, может быть, стоны.
Я быстро вывел фургон на дорогу. Снова вылез, открыл задние дверцы и достал яркие дорожные конусы. И постоянно прислушивался, не приближается ли какая еще машина, но ветер был слишком силен. К тому моменту, когда я услышу приближающийся автомобиль, он будет уже рядом.
Я соскользнул в кювет, проехал вниз на заднице и остановился на самом дне. Здесь я сдернул кусок брезента с большого знака «Объезд», с трудом выволок его на дорогу и установил на место. Потом подошел к фургону и захлопнул дверцы. Устанавливать на место стрелку и подключать ее к аккумулятору у меня не было ни малейшего желания.
Далее я переехал на противоположную сторону возвышенности, остановился вне пределов видимости объезда и как следует закрепил гайки на колесе. Отдельные крики теперь прекратились, зато неумолкающие вопли стали гораздо громче.
Я не спешил, затягивая гайки. Меня ничуть не беспокоило, что они могут выбраться из «кадиллака» и напасть на меня или просто убежать в пустыню, потому что выбраться из автомобиля они не могли. Ловушка сработала идеально. «Кадиллак» стоял сейчас на колесах в дальней части траншеи, причем дверцы с каждой стороны упирались в стены вырытой могилы. Трое мужчин, находящихся внутри, не могли открыть их даже для того, чтобы высунуть ногу. Не могли они опустить и стекла в окнах, потому что стекла опускались с помощью электрических стеклоподъемников, а аккумуляторная батарея превратилась в кучу металла и пластика, смоченную кислотой, где-то рядом с расплющенным двигателем.
Водитель и телохранитель, сидящий с ним рядом, на переднем сиденье, тоже, по-видимому, оказались раздавлены силой удара, но это меня не касалось. Я знал, что кто-то все еще жив в машине, равно как мне было известно, что Долан всегда ездил на заднем сиденье и аккуратно пристегивал ремень, как и полагается добропорядочному гражданину.
Надежно затянув гайки на колесе, я направил фургон к широкой мелкой части траншеи и вышел из кабины.
Деревянные планки большей частью сломались, остальные торчали из асфальта. Брезентовая «дорога» комом лежала на дне траншеи — смятая, разорванная и спутанная, похожая на сброшенную змеиную кожу.
Я подошел к глубокому концу траншеи и увидел «кадиллак» Долана.
Капот его был полностью смят. Он превратился в гармошку и вдавился в салон. Беспорядочная куча металла, резины, шлангов — все это было покрыто песком и глиной, осыпавшимися сверху в момент удара. Слышался шипящий звук, стекала и капала какая-то жидкость. В воздухе ощущался ледяной алкогольный запах антифриза.
Меня беспокоило ветровое стекло. Нельзя было исключить вероятность того, что оно разобьется и Долан получит возможность выбраться из машины. Впрочем, шанс был невелик. Я уже говорил, что автомобили Делана строились в соответствии с требованиями диктаторов и военных деспотов, поэтому ветровое стекло не должно было разбиться, и оно не разбилось.