– Боевая готовность номер два, – объявила она. – Прогноз дают благоприятный. К вечеру выедем на аэродром. Так что фрицев с Новым годом поздравите бомбами.
После обеда туман приподнялся над землей и в густой молочной пелене стало угадываться солнце. Женю Жигуленко послали в штаб дивизии за заданием. Однако нам не верилось, что придется лететь в такое ненастье.
– Да бросьте гадать! Пошли концерт готовить, – позвала Нина Данилова «артистов».
Вскоре из соседней комнаты послышалась песня, затем дробь чечетки.
Девчата тем временем наглаживались, драили пуговицы, начищались, даже кудри на бумажки накрутили. Шутка ли, пехота обещала приехать, движок привезти, электричеством нас побаловать.
Над крышей проревел мотор. Мы выскочили на улицу – и обомлели. Жигуленко такие виражи над нами крутила, что комэск Смирнова позеленела от возмущения.
Мы знали, что даром Жене это не пройдет. Командир была строга. Лихачества не терпела и не прощала никогда. Мы и сами недоумевали, что заставило Женю выделывать такие фортели. Но тут увидели привязанную к плоскости самолета елку.
– Елка!.. Елка!.. Ур-р-ра-а-а! – Все побежали на аэродром.
Женя зарулила машину на стоянку, выключила мотор и, подтянувшись на руках, резко выпрыгнула из кабины на плоскость.
Девчата отвязывали елку, с наслаждением вдыхая ее смолистый запах, гладили иголки и даже брали их в рот, ощущая вязкий и горький вкус. Это можно было понять. На Тамани, где мы стояли, не только елок – маленьких кустиков не было.
– Кто елку прислал, Жек? – спросила я. – Командир дивизии?
– Ха! – искоса взглянув на меня, отозвалась Женя. – Командир прислал не елку, а боевую задачу.
– Ну да!..
– Правда. Идя навстречу пожеланиям трудящихся…
– Всю ночь?
– Не знаю. Пакет закрыт.
– Где елку достала?
– Секрет фирмы.
Пока все суетились вокруг елки, Женя возилась во второй кабине, что-то отвязывала там. Наконец вытянула огромный бидон и подала в протянутые руки.
– Осторожно, не пролейте!
– Самогон?! – насторожился пожилой солдат из батальона аэродромного обслуживания.
– Мо-ло-ко! – по слогам торжественно протянула Женя, и все расхохотались.
Мы забыли даже запах и вкус молока. Мы только мечтали о нем, белом, как утренний снег, молоке – теплом, пенистом, парном. И вот оно!
Женя – удивительный человек, выдумщица отчаянная. Помню, как незадолго до Нового года мы возвращались с ней утром с последнего вылета. Мы шли над самой землей, едва не касаясь ее колесами. Такой полет называется бреющим, наверное, потому, что прикрепи большое лезвие к колесам, и мы, вероятно, начисто срезали бы по пути все: и мелкий кустарник, и остаток прошлогодней травы, и верхний тонкий слой снежного покрова…
Жигуленко любила такой полет. В нем особенно полно ощущается скорость и власть над машиной. Перед глазами у меня все мелькало. Нигде скорость полета не ощущается так, как на бреющем. Это оттого, что человек субъективно судит о скорости своего движения не столько по линейному, сколько по угловому перемещению окружающих предметов. Даже при весьма скромной скорости По-2 набегающая под самолет земля сливается в сплошную пелену. Управлять машиной при этом надо точно: случайное снижение, хотя бы на несколько метров, грозит катастрофой. На бреющем воочию убеждаешься, какая неровная поверхность нашей планеты. Лес сменяется озером, озеро – болотом, болото – снова лесом. То возникает пригорок, то овраг, то отдельно растущее дерево. Самолет летит по сложной волнистой траектории, педантично повторяющей капризы рельефа местности. Запросто можно ткнуться в какое-нибудь наземное препятствие. Мы избирали такую, почти нулевую, высоту полета по утрам, когда существовала опасность встречи с фашистским истребителем.
От непрерывного мелькания предметов, сливающихся в единый пестрый покров, от монотонного гудения мотора меня клонило в сон. Но с Женей не уснешь.
– Эй-ей! – лихо покрикивала она, как ямщик, погоняя лошадей. – Родимая-я-я!..
Шутит летчица, и усталости будто уже нет, и сон улетучивается.
Мы летим навстречу солнцу, а над нами скользят легкими парусами перистые облака.
Земля пятнистая. Снега совсем мало. И я сказала Жене, как прекрасна зима в Сибири и как волшебна новогодняя ночь в лесу. Новый сорок первый я встречала как раз в лесу. На лыжах мы пришли в лесную сторожку и в полночь резвились вокруг огромной ели.
– А тут, – вздохнула я, – даже завалящей сосеночки не увидишь.
Женя помолчала, а потом весело сказала:
– Елка? А что – это здорово! Привезу.
Я не поверила: где ее взять на Тамани? И вот пожалуйста, Женя не забыла своего обещания. Отвязав елку, мы прислонили ее к плоскости, взялись за руки и дружно пропели: «В лесу родилась елочка, в лесу она росла…»
– Словно дети, – смеялась Шарова. Она до войны учительницей была и часто разговаривала с нами как с учениками: – А ну, не шумите!
– Налетай! – крикнула Жигуленко, и мы, перестав петь, бросились к бидону, поставленному на крыло самолета. Женя наклоняла его, а мы по очереди подходили и, закрыв глаза от удовольствия, отхлебывали из него молоко небольшими глотками.
Елку в дом тащили торжественно, с песней. Но установить ее не успели: вызвали на получение задачи. С севера надвигалась низкая облачность. Дул холодный ветер. Видимость была плохая. «Ну и ночка, – подумалось мне, – не вылетать бы совсем в такой вечер! Ладно, черт с ней, с погодой, взлетим. Все-таки ты чувствуешь ее, землю родимую, не уйдет она из-под тебя неожиданно. А вот садиться… садиться сложнее. При плохой видимости на посадке надо ловить сантиметры, но попробуй поймай их с завязанными, считай, глазами».
По фронтовым условиям этот полет, может, и не очень сложный, но ночь-то… ночь ведь новогодняя… Единственный праздник в году, который по давнему, не нами заведенному обычаю все стараются встретить дома. И пусть наши дома далеко, а родные и близкие многих из нас затерялись неизвестно где, все же у нас есть свой дом – наша третья эскадрилья. Как просили комэска передать в штаб, чтобы дали передышку, да разве она скажет? Кремень. И сама первая полетит. Послать бы в эту ночь мужиков, тех, кто в штабе. Пусть повертелись бы…
– Сигнал «Я – свой» – белая ракета, – неторопливо взвешивая каждое слово, говорила командир эскадрильи. – Бомбить скопление войск и техники противника на северо-западной окраине Булганака. Количество вылетов… – Смирнова сделала паузу.
– Максимум, – шепнула я, но командир громко сказала:
– По четыре.
Это было непривычно. Мы привыкли к слову «максимум». Это означало, что летать всю ночь, от заката до рассвета. Очевидно, ради Нового года начальство сделало исключение. Хотя четыре вылета – это тоже немало, если учесть зенитки противника и скверную погоду.
Штурман эскадрильи Пасько сообщила прогноз погоды, силу и направление ветра по высотам, проверила прокладку и расчет маршрута, знание района полетов, района цели, по которой надо нанести удар, запасные цели и аэродромы. И опять напомнила, что штурманское дело – это прежде всего точность, четкость и ясность.
– Не забывайте, – говорила Пасько, – предварительные расчеты на бомбометание надо уточнять исходя из обстоятельств. Следите за изменением ветра…
После постановки очередной задачи обычно происходил разбор боевых полетов предыдущей ночи. Было принято сварливо, придирчиво и к самому себе, и к товарищу рассуждать о минувших полетах, где кто как допустил недосмотр, промашку, чтобы не повторить подобного в следующем задании.
Инструктаж окончился, и мы направились к полуторке. Приехав на аэродром, пешком пошлепали по грязному сырому снегу к своим машинам. Небо из бледно-голубого уже становилось темно-лиловым, седым. Я люблю январские васильковые сумерки. Но сейчас ни в вышине, ни у самого горизонта, над деревней, – нигде не было этого мирного синего цвета. Один мрак.
Экипажи ждали сигнала на вылет. Нина Данилова что-то по-хозяйски укладывала в своей кабине.
– Чего ты там возишься? – спросила Женя Жигуленко.
– Харч укладываю.
– Че-е-во?
– Та-во-о, – передразнила Нина. – Харч, говорю. Пирог, два куска жареной рыбы. Думаю, хватит…
– Постой, постой… Ха-ха-ха, ой, штурман! Ха-ха-ха, – хохотала Женя. – Ты что, не веришь мне? Да вернусь я к встрече Нового года, прилечу!
Она схватила Нину за ногу и, стащив с плоскости, затрясла ее, закружила:
– Прилечу, прилечу…
– Отпусти Данилову, – заступилась Худякова. – Я тоже харч прихватила. А то застрянешь где-нибудь, а потом весь год постным будет. Погода-то – дрянь. Лучше запас сделать. На всякий случай… Эй, штурман! – позвала Худякова меня. – Уложи-ка этот сверток в своей кабине.
Посмеиваясь, я укладываю бутылку молока и кусок пирога с рыбой.
– За-жи-вем. Если что, в полете подкрепимся…
– Или мышей угостите, – в тон мне говорит механик Маменко.
– Брр… – фырчу я. – Не накаркай.
Мышей я боюсь. Поселок, где мы живем, наводнен мышами. Они повсюду. Бегают по полу, попадают в одежду, в сапоги, унты, копошатся под нарами, на которых мы спим. И даже в наши спальные мешки попадают. Они проникают даже в самолеты, доставляя механикам немало хлопот: перегрызают то одно, то другое… Мыши летают на боевые задания, и механики ничего не могут поделать, чтобы выгнать их из самолетов. В полете мне иной раз мерещатся мыши, как будто они за приборной доской сидят. И тогда я поеживаюсь от брезгливости. И теперь, после слов Веры Маменко, меня передернуло. Я представила, что эти противные зверьки шастают по моему самолету, подбираясь к пирогам. Тьфу! Взвилась зеленая ракета: на вылет! Загудели моторы. Худякова порулила на взлет.
Мы летим бомбить передний край противника. Это задание считается несложным, хотя придется очень низко ходить вдоль траншей, обстреливая их из пулемета. Мы приближаемся к Керченскому проливу. В Крыму что-то горит: там колыхается, переливается желтовато-бурое зарево, оно мечется в сравнительно узкой черте, но отблески, дымные клубы расходятся от этого места далеко во все стороны и издали кажутся громадными, устрашающими.